Обскакала я чертилу — а-ли-лу! а-ли-лу! Провела нечисту силу — а-
ли-лу! а-ли-лу! — А-ли-лу-у-у-у! — злобно завыла Алиса.
— А-ли-лу! — утробно протянул Дон Мартин.
Теперь уже вся паства влилась в дикую песню, дергаясь и выкрикивая сбивчивые куплеты на разные лады. «Сатана в лицо сказал мне!» — ревела Сью Кейси, Рори Альменд в унисон ей вопил: «Он разрушит наше царство!», а Роза Маккендрик, тряся головой, раз за разом повторяла, выбиваясь из общего ритма: «Дьявол вспрыгнул на серую гору! Дьявол вспрыгнул на серую гору!» И все они еле-еле переводили дыхание между своими отчаянными дружными вскриками: «А-ли-лу! А-ли-лу!» Дон Мартин перешел на совсем звериные завывания, слезы текли из его распухших красных глаз.
— Почему ты не поешь, Джимми Шеннон? — спросил рябой человек. Голос звучал словно в помраченном разуме преподобного. — Сбрось с себя бремя — разрядка полезна для души! — Он равнодушно посмотрел на Шеннона с тротуара, его руки все еще безжизненно болтались вдоль тела.
— Это уже не смешно! — простонал преподобный.
Комедийная часть нашей программы закончена. А теперь — самое время для песни.
Шеннон откатился назад на грубый тротуар и захныкал, вставая на колени через силу. Прямо из локтя торчали, не отпадая, острые камешки. Он ощущал себя кающимся грешником, преклонившим колени перед каким-то языческим волхвом и послушниками-безумцами, визжавшими и завывавшими на разные лады.
— А потом? — осмелился спросить он, борясь с дрожью, сотрясавшей его изнуренное тело. — Что будет после того, как все споют?
Ты что, не читал программу сегодняшнего выступления, Джимми Шеннон? Ведь у всякого выступления есть программа, не знал? Коли идешь на шоу — изучи ее, будь добр, и не задавай глупых вопросов вроде твоего.
Мужчина дернул головой в сторону, теребя на шее галстук-бабочку, который теперь казался в несколько раз больше, чем должен быть.
Сначала приходит время для комедии. Ты смеешься. А потом приходит время для песни. Ты поешь. Далее следует время мечтаний, приправленное временем ужаса. И ты грезишь, и ты кричишь. Потом ты истекаешь кровью, а затем умираешь, но только до развязки. Есть, конечно, выход на бис — публика всегда его требует, — и вот тогда, уж ты мне поверь, добра ждать не приходится.
Вы явились на особое полуночное шоу? Сумеете ли вы воспринять все его секреты и соблазны? Знаете ли вы силу истинной магии? Силу закона действительности как таковой?
В тот же миг лицо мужчины неведомым образом оказалось прямо перед Шенноном — кончики их носов застыли в считаных дюймах друг от друга. Преподобный ахнул.
— Ты хоть знаешь, кто я такой? — проревел мужчина.
Небо с треском разверзлось, и грянул гром. Беспорядочный а-ли-лу-хор выродился в бессловесное ворчанье. Глаза Шеннона метнулись к пастве — вопреки страху перед рябым мужчиной, нависшим сверху. Двенадцать его прихожан судорожно извивались прямо на грязном уличном тротуаре. Пышное летнее платье миссис Хатчинс сползло с кожистого скрюченного тела, открывая изрытую вдоль и поперек болотисто-зелеными гнойничками кожу. Когда тучи разверзлись и маслянистый черный дождь начал срываться жирными каплями вниз, безумные прихожане сердито зарычали на небеса.
Преподобный Джим Шеннон смотрел на них и плакал.
— Всё так, как есть на самом деле, Джимми Шеннон, — прошипел ему в ухо человек с изрытым язвами лицом.
— Нет, — неуверенно запротестовал он. — Это все мираж!
— Как скажешь.
Шеннон упал на спину и пополз прочь от мужчины, оскальзываясь в растекающихся лужах скользкого черного дождя.
— Садись на своего молочно-белого коня и отправляйся домой, проповедник, — сказал рябой. — Вы, святоши, не приглашены принять участие в моих необычных развлечениях.
Преподобный встал на ноги и прикрыл рукой глаза от ядовитого дождя. Паства куда-то делась. Ничего не осталось, кроме рябого мужчины, жуткого черного дождя и его самого.
Джим Шеннон побежал прочь по черным вязким лужам, проваливаясь в них по щиколотку; побежал от кошмара, осадившего его разум, так быстро, как только мог.
