Ознакомительная версия. Доступно 20 страниц из 100
в войне-то. Никак не можем в мир перейти. Все непрочно у нас…
Выпив, баба Люба совсем разнюнилась, стала вспоминать свою подружку — не Катьку-пулеметчицу, а другую, которую за помощь партизанам казнили фашисты.
— Блаженный был ей, почитай, двоюродным братом, — ревмя ревела она.
Садовский утешал ее как мог.
Всем сострадала баба Люба, всякое человеческое горе была готова омыть слезами.
— И тебе не сладко, соколик, — пошмыгивая носом, нараспев сказала она. — Я же вижу. Мужчына ты видный, а один, как перст. Негоже быть одному. Мы тебе невесту-то подыщем, хоть днем с огнем, а найдем…
«Хорошо быть старушкой: ты видишь всех, тебя — никто», — с грустью подумал он.
Так и просидели они весь вечер, жалея друг дружку.
Житие инока Алексия Христа ради юродивого
И вот однажды, когда я тихо-мирно беседовал с белой смертью и слушал ее колыбельные на дне заснеженной канавы, которая на языке военных называется окопом, разбудил меня дивного вида воитель, у которого над головой поблескивало острие штыка, брови заиндевели, как у Деда Мороза, а из ноздрей шел густой пар. Он растормошил меня, взял на руки и отнес в землянку, где было сухо и тепло, а на печке грелся чайник. Звали его Иван. Для меня он с первой минуты стал самым дорогим человеком — не мудрствуя лукаво, нимало не колеблясь я назвал своего спасителя дядя папа Ваня.
Он о чем-то спрашивал меня, а я забыл, зачем нужны слова и почему их обязательно нужно произносить, если лицо твое превратилось в задубевшую маску, а мысли смерзлись, как мокрые варежки. Ведь и так понятно, что я хочу сказать и что говорю, когда я смотрю человеку в глаза. Меня всегда удивляло, почему люди не понимают этого, почему они не слышат мою речь, которую я произношу в своей голове, когда разговариваю с ними.
А дядя папа Ваня все слышал и все понимал. Только он один. Все остальные, кто был в землянке были либо глухими, либо немотствующими, либо слышали только самих себя. Даже сам командир, который все знал, все подмечал и соображал быстрее всех. «Чудо, что ты жив, курилка», — сказал он. Оказывается, здесь была передовая, и все дивились, как это я здесь оказался и почему меня никто до сих пор не подстрелил.
— Боженька спас, — кое-как выговорил я.
— А зовут-то тебя как, сынок? — спросил дядя папа Ваня.
— Алеша.
— Алешенька, божий человечек, — сказал он и ласково погладил меня своей удивительно мягкой лапищей по голове.
— Прекратить религиозную пропаганду, — то ли в шутку, то ли всерьез скомандовал тот, кого все называли комбатом и кто был самым главным над всеми красноармейцами.
— У тебя есть кто-то из родных? Куда ты идешь? — стал допытываться у меня комбат.
— Баба Тоня. Она в деревне Пустыня. И я туда иду…
— Деревня эта под немцем. От нее бревнышка на бревнышке не осталось. Почти ничего. И нам приказано ее взять. Но сначала надо отбить Горбы.
— А они тоже под немцем? — не поверил я.
— Под ним. Ну и что мы с тобой теперь будем делать? — спросил он у меня и в глазах его заплясали чертики. Он хотел казаться сердитым, но я сразу понял, что это понарошку. На самом деле он просто из тех, кто любит будить лихо, пока оно тихо и задираться, чтобы вволю подраться. А так, конечно, добрый и покладистый.
— А пусть живет пока у нас. Идти-то ему все равно некуда, — предложил дядя папа Ваня.
— Конечно, пусть остается. У него такой милый пушок на макушке. Будет помощником военфельдшера. Мне как раз такой нужен.
Это сказала девушка в военной форме с красным крестом на рукаве. Она сразу показалась мне самой красивой на свете.
— Будем знакомы. Меня Таня зовут.
И протянула мне ладошку для рукопожатия.
— Тетя мама Таня. Военфельдшер, — будто во сне проговорил я и пожал протянутую руку.
— Нет, я вам ни за что его не отдам! — весело сказала она и поцеловала меня в щеку.
— Какая еще тетя мама Таня? — хмыкнул комбат.
— А еще у меня есть дядя папа Ваня, — сказал я и уткнулся носом в ватник своего спасителя.
— Если дядя, то не папа. Если тетя, то не мама. Понимаешь?
— Оставь его, — сказала тетя мама Таня. — Пусть будет так, как он хочет. Натерпелся, видно, мальчонка. И ему нужны родители.
— Где ж их теперь искать? Вряд ли они…
Он не договорил. Но я понял, что он хотел сказать.
— Война… — вздохнул дядя папа Ваня.
— Короче, слушай боевой приказ, — произнес комбат, обращаясь ко мне с наигранной строгостью. — Как только возьмем Пустыню — сразу разыщем твою бабку. А как только разыщем твою бабку — сразу передадим ей тебя. Под роспись!
На том и порешили. Меня накормили кашей, напоили горячим чаем, даже с сахаром, отвели в медпункт, который оказался совсем крохотной землянкой, в сто раз меньше прежней, и уложили спать. Тетя мама Таня поцеловала меня, пожелала спокойной ночи и куда-то ушла.
Комбат всем приказал отдыхать, потому что батальону была поставлена задача к исходу следующего дня взять Горбы. Я бывал там когда-то — так себе деревенька. Но зачем-то ее нужно было отобрать у немцев.
Дядя папа Ваня сказал: война…
Война — это плохо, очень плохо. Когда идет война — умирают все, хотя раньше умирали только старики. Когда идет война все голодают, хотя раньше еды хватало всем. Ну, почти всем. И мерзнут все, потому что дома разрушены, печи не топлены и дрова не нарублены. Почему же тогда война, если всем от нее только плохо? Зачем война? И что это такое — эта самая война?
Вот пришли вражьи люди. Они проделали большой и трудный путь. Чтобы нас убивать. И очень устали, потому что убивать — тяжелая, неблагодарная работа. Но они, вражьи люди, и сами боятся смерти и точно так же не хотят умирать, как и мы. Они такие же, как мы, только говорят не по-нашему. Среди них есть добрые и злые. Один дает тебе конфетку, другой затрещину. Среди них встречаются умные и глупые. Ум — он виден сразу. А глупость — тем более. Есть смелые. Есть трусливые. Красивые и уродливые. Высокие и низкие. Толстые и тонкие. Какие еще? Всякие. Может быть, им нечего есть? Но я видел, какой у них паек. Там нет только птичьего молока, а жвачка такая вкусная, что от нее аж челюсти судорогой сводит. Или им нужны наши женщины? Например, тетя мама Таня или баба Тоня. Тоже нет.
Ознакомительная версия. Доступно 20 страниц из 100
