Канкан хороший танец Веселый, жгучий. Привез его испанец. Брюнет могучий, —
что выдавало знакомство с репертуаром кафешантана, посещение которого, как и других мест публичных увеселений, гимназисткам было строжайше запрещено.
От исключения Варю спасло только почтительное отношение гимназического начальства к ее отцу.
Впрочем, сам Ведерников хотел было забрать Варвару из гимназии от позора, но потом остыл и решил все же позволить дочери окончить курс и получить аттестат.
Год назад Варя, к большому облегчению директора гимназии, завершила свое обучение, но проблемы ее многострадального отца на этом не кончились. Порой ему хотелось схватить наглую девчонку за косу и выволочь вон из своего дома. Но тут же вспоминалось, каким милым ребенком она была лет пятнадцать назад. Ради той девочки с нежными шелковистыми кудряшками и розовыми пяточками маленьких ножек Ведерников готов был стерпеть все.
Он вспоминал, как малышка бродила по дому после похорон Аглаи и растерянно спрашивала у него: «А где же маменька?», как протягивала ему крошечную ладошку с царапинкой и шептала: «Бо-бо. У Вари ручка болит!», как объелась шоколадом и покрылась какой-то страшной красной сыпью, и он, потеряв голову, схватил дочь на руки и побежал ночью к доктору…
А теперь Савелий Лукич совсем не нужен своей взрослой, дерзкой и злой дочери.
Поднимаясь от реки, Ведерников подошел к дому с тыльной стороны, там, где была маленькая калитка, ведущая в его сад. По своей привычке приглядывать за всем по-хозяйски, Савелий Лукич решил пройтись по саду и проверить, подпер ли садовник рогатинами ветви яблонь, которые гнулись от наливающихся плодов и грозили обломиться.
Рогатины под деревьями уже стояли.
«Надобно завтра сказать Васильичу, пусть старые ветки на смородине срежет», — подумал Ведерников и свернул к кустам сирени.
Давно отцветшая сирень сплошной стеной зелени закрывала от глаз беседку. В беседке кто-то был, оттуда доносились обрывки невнятного разговора и смех. Обогнув куст, Савелий Лукич увидел Варю и с ней Вячеслава Верховского, человека, которого он желал видеть здесь менее всего.
Политический ссыльный, находившийся под гласным надзором полиции, Верховский служил электриком на консервном заводе Ведерникова и был известен хозяину как человек ленивый, пустой и во всех отношениях ненадежный.
— Вечер добрый!
Ведерников шагнул на ступени беседки, испытующе глядя на дочь и ее гостя. Верховский встал и молча небрежно поклонился.
— Ах, это вы, папаша, по кустам бродите, — недовольно сказала Варвара. — Я уж думала, воры залезли.
— Пора домой, дочка. Попрощайся с господином… э… Верховским, — Ведерников сделал вид, что не сразу вспомнил фамилию позднего визитера.
— Ну вот еще, — Варя не могла упустить случай лишний раз подерзить, — у нас разговор интересный, я прерывать его не хочу. Мы, папаша, говорим об угнетенном народе, из которого такие, как вы, много кровушки выпили. Но вам-то, эксплуататору и кровопийце, подобные темы не интересны. Так идите к себе денежки считать, а нас не беспокойте!
Савелий Лукич с трудом сдержался — так и захотелось отвесить нахалке затрещину. Но ведь не при кавалере же, хоть такой ухажер и гроша ломаного не стоит…
Проглотив вставший в горле ком, Ведерников бросил дочери: «Я жду тебя дома!» — и пошел по тропинке прочь.
Болело сердце. Все его надежды на прекрасное будущее для дочери рушились на глазах. Теперь, ко всему прочему, она еще и связалась с политическим ссыльным, словно других кавалеров в Демьянове уже не осталось.
«Хотя, конечно, кто из путных-то на такую шалаву посмотрит? — горько думал отец. — Уж ославила себя своим норовом не только по всей демьяновской округе, а и в соседних городах. Скоро в Петербург приедешь, так и в столице, поди, спросят: „Не ваша ли эта оторва, Варвара Ведерникова? До нас тут слухи о ней дошли…“ Вот оно как без матери-то дочь растить… Ты к ней со всей душой, со всем сердцем, а тебе в ответ: „Иди, дурак старый, денежки свои считай, кровопивец народный!“ Кровопивец… Может, весь Демьянов только благодаря моим деньгам в достатке и живет!»
