Ознакомительная версия. Доступно 29 страниц из 144
Коллинз так горячо поддерживала Леонарда, так щедро расточала ему комплименты, что многие решили, будто они любовники. «Любовниками мы не были, — говорит Коллинз. — Он из тех опасных мужчин, с которыми я легко могла связаться и влипнуть. Он был очаровательным, интересным, очень глубоким человеком, но я никогда не испытывала к нему таких чувств. Я влюбилась в его песни, а этого уже более чем достаточно. Достаточно, — смеётся Коллинз, — чтобы влипнуть… Но его песни — ничего подобного больше не было. И никого, включая Дилана. Леонард был дилетантом в музыке, он этому не учился, но благодаря, я думаю, своему уму и просто упрямству он сам научился играть на гитаре и сочинял очень необычные песни — с нестандартной мелодической структурой, с неожиданными сменами аккордов и внезапными зигзагами в каждой песне. Они талантливы, они красноречивы, это настоящая литература, они просто за гранью. Вот что меня покорило. И ещё сам тот факт, что еврей из Канады может разобрать Библию по кусочкам и объяснить католикам, что к чему, про каждую историю, которую, как им кажется, они прекрасно знают».
Леонард и дальше продолжал присылать Джуди Коллинз свои песни. «Он всё время писал новые песни. К этому времени я уже так влюбилась в его вещи, что была готова записывать всё, что он мне присылал. И, как вы знаете, я практически так и делала — [записывала] всё что было, всё подряд. Кажется, у меня практически на каждом альбоме с тех пор была песня Леонарда». На альбоме 1967 года Wildflowers, который стал первым альбомом Джуди Коллинз, попавшим в топ-5 чартов, песен Леонарда было три: «Sisters of Mercy», «Priests’ и «Hey, That’s No Way to Say Goodbye». Последняя была написана под шум батареи и подтекающего крана в четырёх тонких стенах номера того самого отеля на 34-й улице. Песня восстала «с видавшей виды кровати в отеле «Пенн Терминал» в 1966 году, — писал Леонард в сопроводительном тексте к своей пластинке Greatest Hits 1975 года. — В комнате слишком жарко. Открыть окна я не могу. Я в самом разгаре жестокой ссоры с одной блондинкой. Песня написана наполовину, карандашом, но она защищает нас, пока каждый из нас маневрирует, стремясь к безусловной победе. Это не та комната. Это не та женщина» [15]. Женщина эта была не
Марианна — хотя Леонард вспоминает, что Марианна, увидев текст песни в его блокноте, спросила, о ком это написано. Марианна в то время была на Гидре.
В бурном водовороте нью-йоркской жизни казалось, что до Гидры — миллионы и миллионы километров.
Не прошло и двух месяцев с приезда Леонарда в Манхэттен, как он уже обзавёлся менеджером, а две его песни вышли на альбоме известной певицы. К своей радости, он обнаружил, что может сочинять песни «на бегу» [16], что писательство вовсе не обязательно должно быть таким мучительным испытанием, как было у него с «Прекрасными неудачниками». Оказалось, что он может на самом деле жить той жизнью, которой когда-то жил на экране: в дешёвом отеле, без обязательств, с возможностью сбежать в любой момент. Переезд в Нэшвилл Леонард отложил на потом. Вместо этого он собрал чемодан и перебрался в отель «Генри Гудзон» на 57-й Западной улице. В середине шестидесятых это был ещё не шикарный бутик-отель, как сегодня: он был скорее дешёвой версией отеля «Челси» и своим видом и запахами напоминал викторианский госпиталь для неимущих. Если бы устроили перепись наркоманов, шаромыжников, люмпенов без определённых занятий и нищих художников, то многие его постояльцы отметились бы в этом списке.
Половину комнаты, в которой поселился Леонард, занимала одноместная кровать под вытертым покрывалом, на окне висела цветастая занавеска. Но окно, по крайней мере, можно было закрыть, а в отеле был бассейн, а также гашиш и несколько молодых женщин, которые были не прочь согреть Леонарда холодной ночью: высокая шведка, которая занималась йогой и подрабатывала проституцией; хорошенькая молодая писательница, которой едва исполнилось двадцать и которая пыталась отвертеться от обвинения в продаже наркотиков (в этой борьбе Леонард немного помогал ей деньгами); наконец, очаровательная бездомная художница, которую Леонард пригласил пожить к себе и которая, как оказалось, разделяла его интерес к Екатерине Текаквите. На двери собора Св. Патрика (на Пятой авеню, между 50-й и 51-й улицами) имелся горельеф Екатерины, и Леонард совершал туда регулярные паломничества: взбирался по каменным ступеням и клал перед её изображением цветок.
* * *
Монреальская фолк-сцена, наверное, не смогла бы выстоять в поединке против гринвич-виллиджской, но всё же жила и прекрасно развивалась. Пенни Лэнг пела и играла на гитаре в монреальских кофейнях с 1963 года. «Если тебе нравилась фолк-музыка, её не нужно было искать: она, кажется, была повсюду. Было семь или восемь кофеен [где все выступали], но очень часто мы играли музыку спонтанно — в парках и других местах. Было ощущение чего-то очень живого, как будто одна сторона города очнулась от долгого сна». Лэнг ничего не слышала о Леонарде («Я не читала стихов») до 1966 года, когда The Stormy Clovers начали играть «Suzanne». «Тогда эта песня как бы разошлась по всему городу среди певцов, и я выучила её и придумала свою собственную версию. Он изысканный автор, никто не писал так, как он. Вот и всё, что я знала про Леонарда Коэна».
Стоял декабрь, и Леонард, который снова вернулся в Канаду, напряжённо думал о своей едва успевшей начаться музыкальной карьере. В письме
Марианне он говорил, что знает, кем должен стать: «певцом, человеком, которому ничего не принадлежит… Теперь я знаю, чему мне нужно учиться» [17]. Он позвонил Пенни Лэнг. «Это был наш первый в жизни разговор, он просто позвонил и спросил: «Вы не согласитесь поучить меня играть на гитаре?» — рассказывает Лэнг. — Но я была тогда в очень плохом состоянии — у меня биполярное расстройство — и сказала: «Нет, у меня сильная депрессия». На том разговор и закончился. Позднее я сообразила, что если кто-то в то время и мог понять слово «депрессия», это, наверное, был Леонард». Спустя несколько месяцев Лэнг сама поехала в Нью-Йорк. В клубе Gerde’s Folk City в Гринвич-Виллидже, где она пела «Suzanne», её заприметил агент из Warner Bros. Он предложил ей записать эту песню с рок-группой. «Когда речь зашла о «рок-группе», я сказала: нет». Впрочем, Лэнг согласилась давать уроки Дженис Джоплин. Дженис хотела выучить песню Криса Кристофферсона «Me and Bobby McGee», чтобы исполнять её на сцене под собственный аккомпанемент. «Но этого так и не случилось, потому что Дженис умерла». Леонард больше не обращался к Лэнг за уроками. Он занимался самостоятельно: играл перед большим зеркалом, обращаясь к тому единственному слушателю, чьё мнение имело значение.
- Что там было с зеркалом?
- Из какого-то нарциссизма я всё время играл перед зеркалом — наверное, так я старался научиться, как лучше всего выглядеть с гитарой, а может быть, всё дело было в расположении стула и зеркала в комнате, в которой мне тогда довелось жить. Но мне было очень комфортно смотреть на себя, пока я играл.
Чем больше Леонард играл, тем чаще придумывались песни. Его сравнительно примитивная техника игры как будто только упрощала дело. «Меня всегда интересовал минимализм, пусть мы тогда и не использовали это слово. Простые вещи, простая поэзия нравилась мне больше, чем вычурная» [18]. Его мелодии подразумевали поэзию так же, как его стихи подразумевали мелодию. «Я нахожу, что обычно песня рождается из игры на гитаре, когда просто дурачишься с гитарой. Я просто пробую разные последовательности аккордов, и всё — я просто каждый день играю на гитаре и пою, пока не довожу себя до слёз, и тогда останавливаюсь. Я не рыдаю, просто чувствую комок в горле или что-то в этом роде. Тогда я знаю, что нашёл что-то чуть более глубокое, чем то, с чего я начинал, когда взял гитару» [19].
Ознакомительная версия. Доступно 29 страниц из 144
