Казаков сел на пригорок, взял один цветок за стебель, потянул. Стебель не поддался, тогда Александр достал нож и с неожиданным трудом перепилил его. Цветок, увы, не пах.
Уже стемнело, вовсю гремела музыка, и часовой на башенке совсем извелся, когда координатор появился из лесу, неся в руках большую охапку цветов. Цветы слегка фосфоресцировали. «Поставлю у себя, – решил Казаков, – а сверху повешу Ольгино фото. Или нет, гости там всякие… Тогда подарю первой встречной девице. Это приятнее, думаю, чем череп тахорга».
Первой встречной девицей оказалась Анечка, в одиночестве, пестрой земной рубашечке и узких, земных же, брючках бродившая за элеватором. На дискотеке компания охотников завлекла Анечку и двух ее подруг бидоном земляничного пива. Решив, что девочки достаточно размякли, охотники приступили к более осязаемым ухаживаниям в темном углу площадки. Две подружки, повизгивая для виду, удалились со своими кавалерами, а Анечка, сильно разобиженная тем, что ее держат за б…, вырвалась и убежала.
На нее-то и наткнулся в полутьме одинокий координатор.
– Ой… – тихо сказала Анечка. – Ка-акие цветы… Это вы кому?
– Это я тебе, – в полном соответствии с принятым решением ответил Александр. Тем более первая встречная оказалась вполне ничего. – Держи.
Анечка тихо ахнула и вдруг, повиснув у главы государства на шее, чмокнула его в губы. Глава ощутил, во-первых, явственный запах браги, во-вторых, молодую упругость Анечкиных прелестей. По первому поводу он подумал какую-то суровую государственную мысль, по второму поводу он не без удовольствия крепко обнял девицу и возвратил ей далеко не отеческий поцелуй (каковой единственно бы приличествовал главе-то!) и немедленно обнаружил, что девица вовсе не собирается смущенно отшатываться, а напротив, закрыв глаза, ждет продолжения.
Тут координатор понял, что его ноблесс[6] (он же паблисити[7]) ожидают потрясения. Если он сейчас поддастся искушению, то посадит себе на шею нечто очень обременительное. Если же он не поддастся, у Анечки хватит ума растрезвонить о его робости. Все эти политические соображения пронеслись в течении полусекунды, взаимно уничтожились, и на первый план выступили аргументы неполитического свойства, а именно: недавно выпитый коньяк и податливое тепло осязаемого сквозь тонкую рубашку женского тела. Казаков перестал думать государственно. Он вспомнил, что коньяк еще остался, и в сочетании с брагой он должен дать сильноразвозящий эффект. Его губы скользнули по уху и шее замершей не б…, а пальцы сползли по спине и забрались под рубашку, ко вздрагивающему теплу кожи. Анечка только коротко вздохнула.
– Пошли, – тихо резюмировал Александр и кружными, темными путями, крепко облапив за плечи и поминутно целуя, повел ее к Большому Дворцу Совета.
ИЗ ПРЕДИСЛОВИЯ К РОМАНУ МАКСИМА КРАСОВСКОГО-ЗАРТАК «НОЧЬ НАД ТЕЛЛУРОМ»
Первоград, 2068/81 г. т. э.
…Возможно, конечно>, все это было совсем не так, как описывает смелый молодой автор, и даже совсем не так. Однако проверить некому. Бессмертные вряд ли когда-нибудь обнародуют полностью и свои дневники, и большинство частных документов Начала, оказавшихся в их руках. Как бы то ни было, любопытна сама попытка нетрадиционно подойти к жизни Бессмертных, волею судеб, а вернее, волею нечеловеческого разума оказавшихся у колыбели нашего народа и нашей государственности. События эпохи Переворота доказали всем, что ничего сверхчеловеческого в Бессмертных нет, однако и сейчас иные историки окутывают героической дымкой их деятельность в дни Начала, пытаясь создать культ полубогов, явно кому-то выгодный. Некоторая фривольность стиля Красовского-Зартак вполне извинительна: его книга, являясь первым художественно-историческим произведением о той эпохе, должна служить противовесом всем полунаучным трудам, написанным, вольно или невольно, под дудку Бессмертных.
О художественных достоинствах книги много распространяться не станем, отметим лишь, что рукопись получила одобрение ценителя, которого, смеем думать, трудно упрекнуть в дурном вкусе или пристрастности. Король, чьими подданными являются и Бессмертные (хоть в последнее время они склонны об этом забывать), одобрил книгу и повелел издать ее тиражом, ясно свидетельствующим об актуальности поднятой темы и талантливости исполнения.
ДНЕВНИК КАЗАКОВА
7 июля. Заседание Совета я провел в телеграфном стиле. Тяжело решать государственные дела вдумчиво, когда у тебя женщина в постели. Тем не менее постановили: построить три рыбацкие шаланды, кураторами этого дела назначить Крайновского и Маркелова; начать отстрел обезьян на пропитание; сегодня вечером, для внезапности, мне съездить на Лужайку в целях борьбы с нарушителями винной монополии.
Что же мне теперь с ней делать? Боялся, начнет в жены набиваться; нет, на это ума хватило. Вообще, что примечательно, никаких раскаяний, а в постели освоилась так быстро, словно под мужиком родилась…
Вот ведь дурак е…вый! Отомстил, называется! «Повешусь у соседа на воротах, чтобы к нему милиция приехала». Сегодня поймал себя при беседе с Жуковым на мысли: знает, не знает? Так нельзя. У Стася, вон, каждую дискотеку новая. Попросить, что ли, чтобы Анечку тоже охмурил?..
Малян сегодня изучал колонию с видом инспектора, присланного от Хозяев. В столовой: хлебнет суп – и замрет, прислушиваясь к ощущениям.
Кстати, Анечка в порыве откровенности что-то там рассказывала о былой влюбленности в Маляна. Через кого бы ему намекнуть, что лучший способ подпортить координатору его злобные тоталитарные планы – это увести у него любовницу?
Я уже писал о допотопной приставке, которую Маркелов, Бобровский и радиогруппа соорудили для новомосковской рации, чтобы хоть как-то улучшить качество связи. Вчера в виде поощрения пятерым особо отличившимся установили на неделю доппаек. Вот такие у нас награды пока… Вернее, четырем действительно отличившимся и Глухачеву. Информатора своего я поддержал, но осторожненько. Пока получается, что он мой личный осведомитель, я ему ни жалованья, ничего не могу положить… В последнее время он заглох.
Глава XVIII
Глянуть смерти в лицо сами мы не могли,Нам глаза завязали и к ней подвели…
А. Стругацкий, пер. с японскогоБарказ усыпляюще покачивался, еле слышно скрипела мачта. Сквозь прозрачную дымку, заволокшую небо, звезды были не видны, однако просвечивали расплывчатые желтоватые пятна лун. От них было светло, на спокойной воде перекрещивались и лениво рябили отблески. Рядом, метрах в ста, неясной черной громадой высились холмы Дикого берега. Ближе подходить было опасно: под утро должен был начаться отлив, а кроме того, на берегу этом обитали сосланные панки. Коптящая свеча, упрятанная в фонарик на корме, тускло освещала груды рыбы, двух рыбаков, спавших, зарывшись в сети и какое-то тряпье, якорный канат, уходивший в воду, и вахтенного на носу. Вахтенный тоже дремал, плотно закутавшись в штормовку. На борту красной масляной краской было не очень ровно выведено: «Броненосец Потемкин».
