Главная буква в критерии ВБП – В, то есть выживаемость пациента. Именно по ней и следует оценивать эффективность лекарства.
– Нам не обязательно было убеждать в этом FDA, – объясняет Хоос. – Если вы можете продемонстрировать повышение выживаемости, FDA совершенно все равно, почему именно пациент дольше живет! Главное, чтобы это повышение было реальным. А у нас оно реальное!
Если препарат демонстрирует повышение выживаемости, комиссии по сертификации лекарств абсолютно все равно, почему это происходит. Главное, чтобы повышение было реальным!
Более трудной задачей оказалось убедить начальников Хооса из BMS продолжить исследование, продлить его и использовать новые целевые показатели, измерявшие общую выживаемость.
– Когда вы меняете цель исследования и вас интересует не просто выживаемость без прогрессирования, а выживаемость в целом, временные рамки приходится сильно расширить, – говорит Хоос. – Исследование продлили на три года!
Затраты на трехлетнее испытание лекарства – экспериментального лекарства, которое уже «провалилось» по стандартным меркам, – на пятистах пациентах составляли миллионы, миллионы долларов.
Тем не менее компания согласилась.
– У нас было достаточно уверенности, чтобы не бросить все. Мы могли провалиться на нескольких этапах. Можно неправильно спроектировать испытание. Не получить внутренней поддержки. Войти в партнерство не с той группой, измерять не те конечные результаты. Или, даже сделав все правильно, прийти к неправильным выводам. Способов провалиться целый миллион. Это верно для любых клинических испытаний по всему миру. «Выживают лишь те, кто достаточно стоек, чтобы довести эксперимент до конца, не остановившись на раннем этапе», – говорит Хоос. – Вот как добиваются настоящих прорывов.
То был всеобъемлющий, тщательно продуманный план, на который понадобились миллионы долларов и шесть лет и который изменил лицо медицины. Но Хоос может рассказать нам, как создать прорывную терапию с немецкой точностью и всего в одном предложении.
– В общем, у вас есть механизм, который работает [CTLA-4], а также настойчивость и уверенность, вы работаете над ним в клинике, создаете метод, который умеет правильно обнаруживать действие механизма и демонстрировать его FDA и покупателям, – и вот после этого вы чего-то добиваетесь, – с улыбкой рассказывает он. – Именно такой, если очень, очень сильно упрощать, была история «Ипи».
Ипилимумаб стал тем самым лекарством, которое изменило критерии выбора лекарственных средств при их сертификации. Самочувствие пациентов было, наконец, учтено при патентовании.
Теперь в онкологии можно использовать слово исцеление (cure), – продолжает Хоос. – Это больше не фантазия и не жестокое обещание, которое невозможно выполнить. Мы еще не знаем, кто будет среди удачливых пациентов, которые полностью вылечатся, но мы уже видели несколько случаев выздоровления. Когда мы начали работу в 2011 году, отдельные пациенты излечивались.
Когда данные длительного слепого исследования раскрыли, выживаемость при метастатической меланоме уже улучшилась.
– Ипилимумаб дал 20 процентов общей выживаемости, – говорит он. – Это большой шаг в правильном направлении, и цифры продолжают расти.
Сейчас эти цифры еще и подкрепляются использованием комбинированной терапии; данные продолжают появляться, и цифры меняются практически ежемесячно.
– Для кого-то наступает функциональное выздоровление, а у других болезнь на самом деле полностью исчезает и больше не возвращается, так что это может быть настоящим исцелением, – говорит Хоос.
* * *
«Ипи» – это не лекарство от всех видов рака, но именно успех «Ипи» стал прорывом для раковой иммунотерапии. Он разжег огонь под сообществом исследователей рака и изменил направление работы для ближайших десятилетий. Внезапно обнаружилось, что годы провальных экспериментов с иммунотерапией нужно пересмотреть в свете новости, что ученые пытались «завести» иммунную систему, стоящую на ручном тормозе. А сейчас впервые стало известно, как снять этот тормоз.
Новая информация о уловках, которые придумывает рак, чтобы избегнуть иммунного надзора, вдохновила ученых из самых разных областей науки заняться иммунологией. Те же, кто и без того ей занимался, теперь ищут другие контрольные точки и, может быть, другие тормоза. И, что важнее всего, этот прорыв ясно и недвусмысленно дал понять, что человеческой иммунной системе можно помочь распознавать и убивать рак; открылся новый перспективный фронт в нашей старой как мир войне против этого заболевания.
