Ой рано-рано, тут русалке жити!
Потом Ельга-Поляница отнесла березку на «божье поле» и торжественно водрузила в самой середине – только она одна имела право ступать на священную землю. Остальные разложили овчины на краю, уселись, стали есть яйца, пироги, блины, от каждого блюда бросая понемногу вдоль края поля на угощение «русалки». Ей предстояло стоять здесь семь дней, пока не кончится Русальная неделя и хозяйки вод не уберутся из земного мира туда, где им место.
Киевские большухи подходили к «божьему полю», с поклонами подносили «русалкам» дары, и им разрешали присоединиться к празднеству. Первой явилась Ружана, за ней три служанки несли короба с припасами, а холоп волок на загривке бочонок пива. Второй приблизилась Прекраса, тоже с подношениями. Ее усадили на мягкие овчины, поднесли блюдо печеных яиц. Очистив одно, Прекраса бросила скорлупу в поле, начала есть. Сейчас она все время была голодна – не то что девки, которые, напитавшись от пения и плясок русалочьим духом, дурачились, хохотали, толкались, гонялись друг за другом, перебрасываясь скорлупой и корками. Ельга-Поляница резвилась больше всех, не смущаясь тем, чтобы была старше прочих девушек-невест лет на пять, а то и на семь-восемь. Зато среди них она, рослая, сильная, в расцвете женский красоты, смотрелась истинной богиней. Зеленые искры ее золотисто-карих глаз на свету горели так ярко, и думалось, это от их взгляда зеленеет земля, как от взора самой Макоши. Даже в простой белой сорочке, без украшений, она напоминала деву-молнию. Распущенные рыже-золотистые волосы сияли, переливаясь от движений, будто пламя: казалось, с них летят искры, согревая небесным огнем колосящуюся ниву.
Долго сидеть на поле Прекраса не могла, слишком быстро она уставала. Рядом с веселыми девками она казалась себе тяжелой, некрасивой. Живот у нее уже был плотным, натянутым, казалось, он вот-вот лопнет, как переспелый плод. На руках, ногах, на лице появились отеки, болела голова, шумело в ушах. Если бы не необходимость показаться на важных женских праздниках – она ведь будущая княгиня! – Прекраса предпочла бы, как почти всякий день, остаться дома, в прохладе и покое. И еще два месяца ей носить эту тяжесть!
Все с большей тревогой она вспоминала речи Девы Улыбы в тот день, когда водяная владычица бросила ей красное яблоко. Она обещала, что Прекраса понесет новое дитя – так и вышло. Но еще она ведь сказала, что оно родится, когда она и ее сестры будут гулять по полям. В тот день Прекраса не сообразила, что это значит – в смятении ей было не до подсчетов. Теперь же стало ясно: русалкам осталось ходить по белому свету всего шесть-семь дней, а до родов еще два месяца… Как же так? Она что-то спутала, не расслышала, поняла неверно? От тревоги за дитя Прекраса не спала ночами, осторожно делала каждый шаг, окружила себя всевозможными оберегами. Попросила Ельгу прислать к ней старую Дымницу и поселила в собственной избе, чтобы всегда была под рукой. Ольсева, Дымница, другие женщины успокаивали ее, старались развеселить, но они не знали того, что знала она. Не ведали, какие могучие и грозные силы сторожат появление на свет ее третьего чада, столь нужного и желанного, что за него она отдала бы даже свою жизнь.
На Русальной неделе тревоги Прекрасы стали непереносимыми. Она боялась выйти даже из дому, не то что со двора. Больше она не ходила к «божьему полю», к Девич-горе, где каждый вечер водили круги и играли песни в честь русалок. Раза два Ельга-Поляница приезжала ее навестить, но Прекраса не велела ее пускать, передать, что-де она спит: она боялась русалочьего духа, который сестра мужа в эти дни носила с собой.
