1
Тучи над головой Ренатой начали сгущаться.
Вечером, после возвращения из Нимфенбургского парка, Гудштикер должен был уехать на неделю в Нюрнберг по делу о каком-то наследстве. Рената одна вернулась домой в грязную, плохо освещенную мастерскую Швиндштрассе. Угрюмо выглядели высокие мрачные дома, и почти в каждом окне светилась убогая лампа; у ворот стояли, лениво переговариваясь, плохо одетые люди; с криком бегали взад и вперед оборванные дети. По тротуарам ходили женщины, покидавшие дома только с заходом солнца и возвращавшиеся на рассвете. Когда Рената поднималась по бесконечным ступеням темной лестницы, ее охватила невыразимая тоска по безвозвратно канувшим в вечность минутам, только что пережитым там, в освещенном последними лучами солнца парке.
Добравшись наконец до своей комнаты, она первым делом распахнула окно, потому что воздух был невыносимо спертым, потом сняла корсет, бессильно упала на кушетку и долго лежала без единой мысли в голове. Башмаки давили ей ноги, но она была не в силах приподняться и снять их. Раньше их снимал Вандерер, считавший это своей священной обязанностью.
Она забыла запереть входную дверь и встала, чтобы сделать это. Потом зажгла лампу, переоделась и принялась штопать платье. Ангелус подошел к ней, ласкаясь. Рената почувствовала голод, вспомнила, что ничего не ела вечером, принесла хлеба и яблок и принялась за еду. Потом легла в постель и долго лежала с открытыми глазами.
На следующий день она долго не вставала, чувствуя усталость во всем теле. Наконец одиночество стало невыносимым, и ее потянуло на улицу.
— Пойдем гулять, Ангелус, моя славная собака.
На лестнице ей встретился почтальон и подал письмо от Гудштикера. Это были всего несколько сентиментальных строк, которые он прислал ей из Нюрнберга.
Рената медленно направлялась к Людвигштрассе. Послеобеденные часы лежали перед ней, точно длинная дорога, а за ними еще вечер и ночь. Одиночество казалось невыносимым, и сердце сжималось при мысли, что оно может продлиться целые месяцы и годы.
Вдруг Ренате пришло в голову, что она может зайти к Елене Брозам. «Хорошо бы рассказать ей все», — подумала она, но, очутившись в знакомой квартире, в кресле напротив Елены, сама удивилась, зачем она сюда попала и как могла подумать, что может говорить по душам с этим маленьким сухарем.
Все предметы были в том же порядке, как и несколько месяцев тому назад. По-прежнему лежала на столе книга Гудштикера с дарственной надписью автора, очевидно для того, чтобы друзья и знакомые видели, какие знаменитые люди водят знакомство с хозяевами. Слова светились сквозь переплет книги, точно написанные огненными буквами: «Душа твоя, лишь вознесясь в надзвездные высоты, поймет всю глубину страданий, пережитых в цепях земли».
Фрау Елена была так холодна и сдержанна, что Рената невольно, точно испуганный ребенок, стала говорить тише.
— Что поделывает господин Гудштикер? Как он поживает? — с презрительной усмешкой спросила Елена. — Вы, кажется, близко познакомились с ним, ездите вместе на прогулки?
— Вот как? Разве уже и это всем известно? — с наивным удивлением спросила Рената.
— Все известно, — сухо ответила Елена, и лоб ее покраснел, — все! А вам бы следовало особенно остерегаться, именно вам, Рената!
— Именно мне?..
Елена вскочила и схватилась руками за голову.
— Эта жизнь опротивела мне до смерти! — хрипло вырвалось у нее.
В эту минуту послышался скрип сапог доктора, и Елена с удивительной быстротой снова приняла спокойный вид. Увидев Ренату, доктор был, видимо, поражен, высоко поднял брови, затем сделал короткий и надменный поклон и стал ходить взад и вперед по комнате. Рената хотела встать и уйти, но сидела как прикованная под ледяным взором доктора, который вскоре подошел к ней и остановился в почтительной позе.
— Сударыня, — кротко заговорил он и скрестил на груди руки, — я веду жизнь, которая строго контролируется обществом, и должен, к сожалению, следить за тем, чтобы в моем доме не бывали личности, скомпрометировавшие себя своим образом жизни или знакомством с людьми опозоренными. То и другое я должен поставить вам на вид…
