The sweet smell of a great sorrow lies over the landPlumes of smoke rise and merge into the leaden sky:A man lies and dreams of green fields and rivers,But awakes to a morning with no reason for waking[41].
На стоянке возле «Саут Коста» Кадри вышла из машины:
– Не провожай. Пешком дойду.
Дими уже умотала в вечернюю смену. Носки, белье, пижама, как всегда, были щедро раскиданы по дивану в гостиной. Ах ты, свинка моя маленькая, подумала Кадри, собирая вещи Димитры и аккуратно складывая их в стопку. Не научила мать тебя порядку, не научила. Хотя, наверное, это к лучшему.
Влезла под душ, постояла пять минут без движения. Быстро вымылась, сполоснулась и встала на коврик. Зеркало во всю дверь запотело, но постепенно стало отходить. В зеркале, все четче и четче, проявлялась фигура высокой, молодой, стройной – аж закачаешься! – красивой женщины. Только усталой. И не умеющей держать спину, когда задумается.
Вот откроется сейчас дверь ванной, заглянет малышка-дочь, ножкой топнет:
– Ма-а-а, ну ты скоро?! Эй, я соскучилась! Иди ко мне!
Дочь. Та, что могла быть. Ее нет. И никогда не было. У нее нет имени. Почему есть лицо и глаза? И почему ее глаза смотрят вглубь меня с такой любовью?!
– Ма-а-а!..
Кадри очнулась от оцепенения и пошла одеваться.
В напарницах снова была Наташа. Манчестерский и гатвикский встретили без проблем. До Рождества неделя, завал начнется дня через два. А пока тишина.
Пискнул телефон. Михалис рассыпался в любезностях. От спермотоксикоза чахнет, с омерзением ухмыльнулась Кадри. Помоги себе сам, придурок. Теперь у тебя это надолго. И, не отвечая, закрыла мессенджер.
Она еще ни разу даже не поцеловала Андрея. Но твердо знала, что теперь его не поцелует никто, кроме нее. А если какая блядь и попытается, то лучше ей сразу, своими ручонками, в петлю. Или утопиться. Пленных не беру.
Наташа что-то там щебетала про детей, про школу, про мужа-идиота, про электричество – его снова подключили, – про какую-то Надьку, что проявилась в «Одноклассниках». Кадри не слушала. Влезла в компьютер, пощелкала клавишами, запрограммировала ключ.
– Натаха, подруга. Сегодня тебе не судьба на матрасе в подвале оттягиваться. Прости, если что не так. Наша служба и опасна, и трудна, ага?
И ткнула пальцем в экран смартфона:
– Приезжай. Жду на улице.
Вышла, не прячась от камер, через центральный вход. Андрей был рядом через семь минут.
Взяла за руку:
– Как отель называется, знаешь?
– «Парадизиум».
– А что означает?
– Слышал.
– Только слышал?
– Да.
– Теперь будешь знать. Идем.
Повернулась и повела наверх за собой. В номере сбросила одежду.
– Я не Золушка, но в шесть карета превратится в тыкву, а я – в портье за стойкой.
– Солнце остановлю. Луну. Часы, – прошептал Андрей, делая шаг навстречу.
– Можешь. Знаю. Повинуюсь! – выдохнула в его полуоткрытые губы Кадри.
Глава 19
Док бодро прохватил по МКАДу километров пятнадцать. Не хамил, не нарушал, не превышал, в левый ряд не лез. В России он не появлялся почти два года, и езда по забытым маршрутам доставляла ему ощутимое удовольствие. Давний приятель, владелец автосервиса по «олдтаймерам», за время отсутствия восстановил Доку его старый заслуженный «мерс» в сто сороковом кузове. Машина-то и раньше была хороша, а теперь стала еще роднее, еще мягче, плавней и солиднее на ходу. Оба мы теперь – ты и я – незаметно перекатились в разряд олдтаймеров, подумал Док. Но вместо грусти – «куда уходит детство?»[42] – почувствовал лишь легкую горечь. Совсем незначительную, недостойную, чтобы принимать во внимание. Поток начал замедляться, а через три минуты и вовсе встал. Ну что ж, пробка – значит, пробка. Хорошая возможность подумать в спокойной обстановке. Док выключил радио. В машине стало совсем тихо.
