Эту книгу мне когда-тоВ коридоре ГосиздатаПодарил один поэт.Книга порвана, измята,И в живых поэта нет.Говорили, что в обличьеУ поэта нечто птичьеИ египетское есть.Было нищее величьеИ задерганная честь.
С моим другом Игорем Шевцовым мы поехали в Матвеевское. Предварительно я говорил с Татьяной Алексеевной по телефону о возможности визита, изложив суть дела. Разговор с ней меня встревожил:
– Арсюша неважно себя чувствует, Миша. Сейчас тут люди, я не могу говорить.
– Сердце? – спросил я.
– Не только. Скорее даже не сердце. Мне неудобно продолжать разговор. Позвоните в конце недели.
Я не стал перезванивать, решили ехать. Когда подъехали к Дому ветеранов кино, я сразу увидел знакомую фигуру в сером костюме, которая, опираясь на костыль и палку, поднималась из матвеевского садика к дому.
– Арсений Александрович! – окликнул я старика.
Я крикнул достаточно громко, зная, что старик стал плохо слышать. Он услышал и обернулся. И стал напряженно вглядываться, пытаясь разглядеть, кто это вылезает из жигуленка. Обрадованный, что увидел его на своих двоих, пусть при помощи подпорок, но гуляющим по улице, я подошел с шутливым боярским низким поклоном – рукой в землю. Шага за три он узнал меня и ответил шутливым же восточным приветствием: приложил руку ко лбу, к губам и протянул ее в мою сторону, давая понять, что рад мне. Расцеловались. Арсений Александрович с утра был чисто выбрит, в свежей рубашке при галстуке, от него пахло одеколоном. Я представил ему моего друга.
– Таня еще спит, – сказал Арсюша. – К нам нельзя.
– А мы, Арсений Александрович, посидим с вами здесь, во дворе, если это не нарушает ваших планов.
Планов мы не нарушили. Как потом выяснилось, их у него не было совсем. И, судя по всему, уже не будет никогда.
После расспросов о здоровье, о том, как здесь живется, как кормят и т. д., я рассказал, что недавно на концертах в Ленинграде читал его стихи и их прекрасно принимали. Его это заинтересовало и, как мне показалось, слегка обрадовало. В Ленинграде я по случаю купил его пластинку, где Арсений Александрович сам читает свои стихи «Я свеча, я сгорел на пиру» – запись 80-го года, и попросил мне ее надписать. Он надписал: «Дорогому Мишеньке на добрую память с неизменной любовью. 19 июля. А. Тарковский». Потом сказал: «Надо же и год вписать». И над строчкой вписал: 1986.
Минут через пятнадцать его взгляд вновь случайно упал на пластинку:
– Это что тут, мои стихи?
Мы с Игорем переглянулись.
– Конечно, Арсений Александрович. Я же говорил вам, что приобрел пластинку в Ленинграде. Вы же мне ее надписали!
Достаточно было провести с Арсением Александровичем полчаса, чтобы понять, что идея статьи к нашей с Юрским пластинке со стихами Мандельштама обречена. Но я все же сделал попытку:
– Арсений Александрович, – сказал я, набравшись духа, – расскажите о Мандельштаме!
– Что?
Мы попытались постепенно, очень деликатно, раскрутить старика на подобие рассказа, который бы я сумел потом записать и дать ему на подпись. Стали задавать ему вопросы: как вы увидели его в первый раз, как полюбили его стихи, как и когда он вам подарил книгу в Госиздате, как он сам читал стихи?
