Что ж как-то мимо, мимо что ж? Не жизнь, а скудные моменты, Цена которым медный грош. Куда идем, интеллигенты? Наш век, наверно, впереди, Если не вымрем, дошагаем. Пока же в обществе, поди, В чести купцы, уж мы их знаем. Топор возьмёт вишнёвый сад Или нахрапистые дети, Разрушив всё, провозгласят, Будто порвали рабства цепи. Но вновь кого-то закуют И «справедливые» остроги На месте старых возведут, Оставив прежними дороги. Ни манифеста о свободе, Ни револьвера, ни креста… Живём прослойкою в народе, Другие заняты места. Она замечательно умела читать стихи. Любила и понимала, что нравится её слушать. Да, так сейчас редко читают — грудным голосом. Негромко, но звук объёмный, мелодичный. Потеряли эту манеру сегодняшние поэты, актёры, певцы. Всё горлом берут, связками, чтоб как можно громче было.
— Это чьи стихи? — спросил я, забредая в реку, чтобы быть поближе к ней.
— Не помню. Жил у нас ссыльный один. Из прежних интеллигентов. Приятный был человек. Лет пятидесяти. Откуда приехал, не помню. Потом его освободили, а потом, слыхала я, ещё десять лет дали. Я от него много узнала. Он у нас в школе учителем работал. В лесхозе лес валил, в школе детей учил. Наши его недоверчиво встретили, как чужого: «Ваш брат, интеллиго, народа никогда не понимал. Всё умнее нас казаться хотели. Ан нет, по-другому вышло. Изволь теперь лес для пролетариев валить».
— Никогда не слыхал такого определения — «интеллиго»… Надо запомнить.
— А не запомнишь, так придут времена и напомнят… Ладно, пошла я, устала на жаре стоять. Как мой батюшка говаривал: «Есть возможность присесть — присядь, есть возможность прилечь — приляг». Пойду прилягу. А ты уезжай, уезжай. Нечего тебе здесь делать. Ничего не узнаешь. И работодавцы твои обмишурятся.
— Кто обмишурится? О чём вы, матушка Вера Алексеевна?
Мы стояли друг против друга. Она смотрела на меня презрительно, подбородок слегка приподнят, глаза в щёлку, одна нога выставлена вперёд. Как на расстреле: «А не узнаешь ты от меня ничего…»
Это было как всплеск: в воду камень бросили, брызги в стороны, круги расходятся, шум и снова тишина. Так и у неё: сказала, как камень бросила, а потом спешит уже к берегу, почти на ходу надевает тапочки и уходит, не оглянувшись, не попрощавшись.
Я остался один; один по колено в воде, бегущей из дальних болот. Сверху палит солнце. Жарко. Снизу вода — прохладно. Жарко-прохладно.
Я — место совпадения противоположностей (coincidentia oppositorum[37]), как бог. За что мне это всё?
Тара — река неширокая, с отмелями. Но для байдарки это — не проблема. Плыть против течения было бы долго, а по течению я «летел». Селений попадалось мало, а ночь и те скрывала. Ночь на реке, когда вода, словно стекло, блестит, потому что луны нет, а звёзды освещают реку мягким светом, прекрасна и вместе с тем жутка. Будто вместе с Хароном[38] плывёшь в царство мёртвых Аид по священной реке Стикс:
Portitor has horrendus aquas et flumina servat terribili squalore Charon, cui plurima mento canities inculta iacet; stant lumina flamma… Перевозчик воды подземных рек стережёт, Мрачный и грязный Харон, клочковатой седой бородою Всё лицо обросло, лишь глаза горят неподвижно…[39] Раньше больше помнил из Вергилия, экзамен по латыни сдавал…
