Выбегу, тело в улицу брошу я. Дикий, обезумлюсь, отчаянием иссечась. Не надо этого, дорогая, хорошая, дай простимся сейчас…
Позванивавший голос Дюхи пульсировал в лад с незримыми токами, что струились по тесному купе, касаясь оголенных душ.
Свидетели нежной приязни затихли, даже Изя молчал, неуверенно приглаживая свои кудри, непокорные, как пружинки. Марк Аронович смотрел на Андрея с задумчивой, немного печальной улыбкой, а Настино горло сушила духота.
— Зачет! — порхнуло из коридора.
Тимоша выпрямилась, взмахивая мокрыми ресницами, и словно отпустила тихое эхо:
— Зачет…
Колени у Дюхи дрогнули, моментом сбрасывая напряг, и он обессиленно рухнул на диван.
«Блаженны влюбленные…»
Чудилось, даже колеса выстукивали в ритме сердца, укачивая вагон. А за окном все те же деревья прятали горизонт за графичным узором ветвей, все та же зябь отливала липкой чернотой, да взблескивала лужицами в бороздах.
— Станция Невель! — протяжно объявила проводница. — Стоянка пять минут!
Тот же день, вечером
Ленинград, улица Севастьянова
— Дети, в гостинице ведем себя культурно! — возгласила Циля Наумовна. — И организованно!
«Дети» захихикали, смешливо переглядываясь. Ну, классная, как скажет что-нибудь! Малышами бы еще назвала…
Я улыбнулся своему призрачному отражению в автобусном окне. Соученики плохо держали равновесие между детством и взрослым естеством, изо всех сил понукая неспешное течение жизни. В их возрасте это простительно…
— Мишенька, — Настя прижалась сбоку, обнимая мою руку, — спасибо тебе большое-пребольшое. Все та-ак здорово!
Я внимательно посмотрел в карюю невинность.
Поезд прибыл на Витебский вокзал в семь вечера, и нам подали красно-белый «Икарус», чтобы довезти до гостиницы. Тут-то сестричка и совместила коварство с проворством — опередила Хорошистку, заняв вакантное место со мною рядом, и сидит, довольная…
— Что, выжила Инку? — побрюзжал я для острастки.
— Ну, прости! — заныла Настя, тиская рукав.
— Она тебе так не нравится?
— Та не верю я ей. Притвора твоя Инка!
— Думаешь?
— Ага!
— Чучелко ты мое… — вздохнул я.
— Ага…
Мотор автобуса заурчал мощнее, и повлек коробчатый «Икарус» по Загородному проспекту.
— Поехали! — радостно пискнула сестренка.
Водитель выключил свет в салоне, и мое отражение в стекле пропало, не застя больше вечерний Ленинград.
Город на Неве принарядился к «октябрьским» — знобкий ветерок полощет красные флаги и качает растяжки с профилем Ильича. В свете фонарей и витрин снуют ленинградцы, спеша домой или в магазин. Над толпой клубится и тает легчайший парок — чудится, что это вьются людские ожидания.
И ведь они оправдаются, эти простенькие житейские надежды — Романова не зря зовут «хозяином Ленинграда». Одних новоселий сколько — сто миллионов вожделенных метров сдадут за две пятилетки!
Григорий Васильевич крут и не замаран, вот и тужатся вражинки, мажут дерьмом собственного сочинения. Бесятся от изврата мозгов, редиски. Иначе, как «Гэ-Вэ», градоначальника не именуют, намекая на известную субстанцию.
А кораблик на шпице Адмиралтейства плывет…
— Миш, приехали! — пихнула меня Настя острым локотком.
В салоне «Икаруса» зажегся свет, но неоновая вывеска «Гостиница „ТУРИСТ“» сияла ярче.
«Приехали…»
Облегченность бытия, поднимавшая мне настроение последние сутки, заместилась нервозностью. Возвращалась былая опаска, былой напряг. Плеснуло раздражением — все люди, как люди, экскурсия у них! У одного меня — операция…
