1
Мне показалось, что все, находящиеся в этом доме должны быть контужены. Так громко я орала, неторопливо оседая по стене на пол у гостеприимно открытой двери в котельную, залитую светом лампочки никак не меньше ста ватт. Или это мой ужас от увиденного добавил ей напряжения? На самом деле меня никто не слышал. Просто потому, что кричать от страха я не могу. Горло сразу перехватывает спазм, который мгновенно распространяется на все тело. Оно отзывчиво каменеет. Не понятно только, почему коленки выпадают из общей программы и порой, вот как в данный конкретный момент, услужливо подгибаются.
Пока я истуканом сидела на плиточном полу, уставившись на распростертое передо мной тело Карла Ивановича и мысленно вопила на все голоса, «три девицы под окном» в холле вели громкие переговоры, кому сколько сахара в чай и где пирожные, на упаковку с которыми еще вчера прыгнул кот. Если их не «омяукнула» собака, они послужат хоть каким-то утешением честной компании. Жаль, что Ирина Александровна оторвалась от коллектива и предпочла котельную.
Верхняя часть Карла Ивановича вольготно лежала в старом ветхом гробу, боковые грани которого податливо разошлись на ширину его плеч. На голове нелепо торчала моя окровавленная шапка. Лицо покойного было сосредоточенно, рот слегка приоткрыт. Казалось, он готовился выступить с заключительным словом, просто момент не подошел. Сложенные на груди руки прикрывал самодельный венок из еловых лап, украшенный елочными игрушками, и все это венчала черная полоса ткани с неровной надписью желтыми печатными буквами: «Незабвенному папе от дочери». Наверное, фломастером писано. Ногам Карла Ивановича в шерстяных носках места не хватило, и они покоились прямо поверх гроба, «поглядывая» в разные стороны. Домашние тапочки аккуратно стояли у изголовья покойного. Рядом с изящным бокалом старинного тонкого фарфора. Честное слово, не помню, был ли в помещении отопительный котел. Наверное, был, но выпал из моего поля зрения.
– Ну хватит ей дурью маяться!
Скорее всего, Наташкины слова относились ко мне, не утруждаясь выходом из-за стола, подруга призывала меня опомниться.
– Хватит, – молча согласилась я с ней, по-прежнему не чувствуя под собой ног. Надо закрыть глаза. Когда открою, окажусь дома, в Москве. Само собой, без воды. Зато и без Карла Ивановича. Квартиру после потопа теперь надолго отмыли, нет худа без добра…
– Ир, ты что тут расселась? Кто это там спит? Оператор котельной? А что это он ноги протянул? Гос-с-споди… – Наташкин голос понизился до шепота – боялась разбудить покойного. Подруга схватилась руками за горло и совсем не своим голосом попросила меня… По-хорошему: – Подвинься, я рядом рухну.
Но не рухнула. А я не подвинулась. Знала, чего от нее дальше ждать. Орать вполне можно и стоя. Минуту назад я готова была ослепнуть, но ведь не оглохнуть.
Наташкин визг разнесся по всему дому. Мы с покойным крупно вздрогнули, после чего он опять затих, а я продолжила трястись, точно в лихорадке, с ужасом наблюдая, как венок с мертвого тела потихоньку сползает на пол.
– Мама! – пискнула высоко над ухом Машуня, с риском для моей жизни повисая на Наташке. Ту и саму ноги не держали. Подруга закачалась, как тонкая рябина, и инстинктивно обхватила дверной косяк. Может быть, даже из дуба. Пальцы ее рук побелели. Это в достаточной степени отвлекло меня от созерцания покойного, и я тихонько поправила Машуню, заявив, что стыдно путать родителей в лицо. На полу больше «папа», нежели «мама». Но призывать «папу» откликнуться, пожалуй, не стоит. А сзади уже слышался испуганный лепет Василисы Михайловны. Вне сомнения, ни подруга, ни дубовый косяк не выдержат очередной «вешалки». А я – тем более. Ощутив мгновенный прилив жизненных сил, осторожно отползла подальше, стараясь не задеть ноги покойного, заметив попутно, что его толстые шерстяные носки связаны не иначе как из собачьей шерсти.
