1
Темнокожий орк Тальда всегда почему-то спорил с франкенштейном, который сидел на козлах кареты и правил лошадьми. Как это, собственно, происходило, Оле-Лех не понимал, вроде бы все было тихо, но иногда Тальда начинал раздражаться, а потом, высунувшись в окошко, орал на возницу, пробуя перекричать ветер, что бил ему в лицо. Крики его почти всегда бывали об одном – нужно ехать медленнее, а то недолго и в пропасть угодить или о скалы разбиться, что возвышались по бокам этой узенькой и петлистой дороги, по которой они спускались в Нижний мир, или вовсе следовало остановиться, чтобы Тальда мог отползти в кустики, где его выворачивало наизнанку.
Оказалось, что оруженосец и слуга Оле-Леха Покрова плохо переносит рывки и скорость, с какой летели черные кони Госпожи. Он даже пробовал жаловаться Оле-Леху, конечно, в своей угрюмой манере:
– Дурень этот возница, сахиб, он и до Нижнего мира не довезет нас в целости.
И Оле-Лех тогда отзывался, поглядывая на Тальду с разражением:
– Что тебе не нравится? По-моему, быстро, хорошо и удобно.
– В том и штука, что быстрее не бывает.
– Думаю, Сухром еще быстрее летит на своем корабле. Вот если бы нам корабль достался, хуже пришлось бы нам обоим, а так, как мы путешествуем, думаю… Заткнуться тебе следует.
Тальда затыкался, молчал час или два, а потом снова принимался кричать на возницу-франкенштейна:
– Ты, урод недоделанный, да есть ли у тебя хоть капля ума в башке? Ты же нас разобьешь по дури своей немереной!
Оле-Лех смотрел на это, смотрел, а потом как-то и спросил с интересом:
– Тальда, ты с ним разговариваешь, и он понимает тебя как-то… А как ты его понимаешь? – Он чуть помолчал. – Ты что же, его слышишь?
Негр-орк удивился свыше меры:
– Конечно, сахиб, он же почти все время орет на лошадей, и могу добавить, такого ругателя и в наших казармах не сыскать. Если бы ты позволил, я бы его поучил хорошим-то манерам, а то прямо неудобно, что он при тебе такие слова и выражения произносит.
– Как произносит? – снова спросил Оле-Лех вкрадчиво, потому что Тальда смотрел на него подозрительно. – Вот я ничегошеньки не слышу, лишь стук копыт, всхрапы коней и скрип нашей замечательной кареты.
– Слышать его ты должен, он же орет без умолку… Только ему ты почему-то не велишь заткнуться.
Ехали они замечательно быстро, даже тот момент, когда оказались в Нижнем мире, Оле-Лех пропустил, спал вероятно. А может, просто засмотрелся на медальоны. Он ведь не знал, как они будут действовать, вот и приглядывался к ним. Долго смотрел, несколько дней, а как-то поутру, ранним рассветом, когда лишь верхушки леса, через который они скакали, позолотило встающее солнце, посмотрел он в окно, раздернув плотные и темные шторки, и оказалось, что они уже несомненно в мире смертных, а не во владениях Госпожи. Случилось это на четвертый день их поездки.
Утром этим случилось еще одно событие. Они остановились у очень чистенькой речки, звенящей на камнях перед полянкой, которая плавно спускалась от дороги. Тут франкенштейн-возница вдруг распряг лошадей, принялся их поить и даже стал обтирать. Оле-Лех вздумал было заставить Тальду помогать вознице, но орк посмотрел на рыцаря, словно бы тот на его глазах стал каким-то полоумным.
– И не проси, сахиб, и не приказывай… Я к ним и на двадцать шагов сейчас не подойду, пока они распряжены. Ты сам посмотри, вот и франкенштейн наш орет, чтобы я от них подальше держался.
– Он же молчит, как колода, – не понял его рыцарь. – Даже в нашу сторону не смотрит… Или ты дурачить меня вздумал?
– Еще как смотрит, – бурнул оруженосец и отправился к краю поляны чуть выше по течению воды набрать в бурдюки и подсобрать хвороста, чтобы чего-нибудь горячего на костре приготовить.
Оле-Лех опять прислушался, но все равно ничего не понял в этих беззвучных для него переговорах франкенштейна и слуги. А потом возница вдруг вскинулся, достал откуда-то небольшой, но очень тугой на вид арбалет, достал три болта, каждым из которых без труда можно было пробить грудной доспех, и отправился в лес за речку.
Отсутствовал он долго, не менее часа, зато когда появился, то тащил без видимого затруднения на плече небольшую лань, забитую одним из этих болтов в грудь, причем стрела вошла через ее мясо и кости почти до оперения. Возница все так же молча вырезал из своей добычи арбалетный болт, отрубил заднюю ногу лани для рыцаря с оруженосцем, а потом стал разделывать остатки тушки. Вот тогда-то Оле-Лех, кажется, и пожалел, что у Тальды уже получилась какая-то каша и они съели весь котелок на двоих. Потому что смотреть на это было… непросто.
Сначала франкенштейн рассек брюхо лани и вывалил внутренности перед конями. Все четыре черных, как смоль, коня тут же принялись драться за угощение. А затем возница и остальную часть тушки разделал, отдавая коням здоровенные куски, сочащиеся еще теплой кровью, с костями, которые кони тоже с хрустом перемалывали с удовольствием. И не относительно хрупкие ребра или хрящики у позвоночника они сгрызли, а все кости, даже те, что были у лани в ногах, самые прочные и крупные. Для себя франкенштейн тоже, не слишком пользуясь ножом, оторвал голову с еще раскрытыми глазами лани и принялся ее обгладывать, с шумом высасывая мозг, язык и прочие… лакомства. Запил он этот завтрак кровью, которую вычерпывал из распотрошенной животины своими огромными ладонями, с урчанием слизывая пунцовые капли с пальцев.
Оле-Лех засмотрелся на это… пиршество, затем его передернуло, и он почти пожаловался Тальде:
– Чувствую, волки нам не страшны, с такими-то конями.
