1
Осторожно, ногой нащупывая каменные ступеньки, воевода князь Иван Семенович Прозоровский, сутуля широкую спину, спустился в подземелье. Ради княжеского бережения его сопровождали дьяк воеводской канцелярии и два стрелецких командира, дежуривших в тот день при воеводе, хотя с дыбы у астраханских палачей — не рыба с крючка! — еще никто своей волей не срывался, чтоб счастливо уйти…
В душном и вонючем подземелье, куда свежий воздух поступал только через входную дверь, при трех масляных горелках по углам, за грубо сработанным, но крепким столом сидел подьячий в мятом сером кафтане и с большой заплаткой на правой поле, словно в то место кто-то сунул нарочно горящей головешкой. Перед подьячим лист исписанной бумаги, справа заточенные, а слева исписанные перья. Насупротив, на темной, серым камнем выложенной стене, изогнувшись, висел на вывернутых руках один из главных заводчиков яицкого мятежа атаман Максим Бешеный.
При появлении князя, боярина и воеводы Ивана Семеновича подьячий взвинтился головой от стола к низкому своду пытошной, и так, с согнутой шеей, поспешил навстречу грозному воеводе, держа перед собой легкое плетеное кресло.
— Оставь! — сурово осадил проворного подьячего Иван Семенович, с трудом принуждая свой организм дышать затхлым и смрадным воздухом, от которого сразу в висках начинало стучать. — Ныне нет у меня времени долго с вором балясы точить! Что нового с последних пыток речил сей вор? Должно, не шибко таился? Ведомо же, где конь катается, тут и шерсть остается! Где водырь идет, там и стадо бредет! Ну, что прознал от головника воровского?
Подьячий покосился на казачьего атамана. Голый по пояс, с рваными следами ударов плети на плечах, на спине и на заломленных руках, исхудавший и заросший до звериного облика, Максим Бешеный огромным усилием воли поднял голову. В его черных глазах отразился блеск горелок. Рот раскрылся, запекшиеся в крови губы шевельнулись, но вместо слов послышался лишь протяжный стон. Из недавно рассеченного чем-то острым лба на лицо стекала темная кровь, запекаясь на бровях и в усах…
— Твердит вор Максимка, — пояснил долговязый, с длинной бородой подьячий, — что стрелецкого голову Богдана Сакмашова волей казацкого круга показнили за его лихоимство и звероподобное отношение к яицким казакам, за утайку жалованья стрельцам и в том же, дескать, грозились и астраханскому воеводе… — сказал и тут же умолк, испугавшись не своих, а переданных атаманом слов.
— Что сказывал сей вор про Гришку Рудакова и о сошедших с ним воровских стрельцах? — Воевода и князь сурово глянул на сникшего казачьего атамана, но тот не видел гнева в больших полувыпуклых глазах Ивана Семеновича, не уловил жестокой усмешки, мелькнувшей на его губах: ему ли, воеводе и князю, всерьез принимать какие-то угрозы от шатучих людишек, которые носятся в иную годину по просторам России под стать ветром гонимым кустам перекати-поля!..
— Про Гришку Андреева сына Рудакова сказывал вор Максимка, — поклонился подьячий поясно, — что тот со ста и тридцатью стрельцами сошел с острова Кулалы в море на сыск воровского атамана Стеньки Разина, чтоб тако же пристать к воровству и разбою. А что с ними случилось по ушествию, того он, вор Максимка, не ведает.
— Кто первый зачинщик яицкого мятежа? — почти выкрикнул князь Иван Семенович, с трудом уже втягивая в себя воздух пытошной, от едкой копоти начало щекотать в носу и щипать глаза. — И кто из воров саморучно стрелецкого голову Богдана Сакмашова сажал в мешок? О том сказал ли доподлинно?
Воевода тяжело шагнул к стене с крючьями, потянул было руку рвануть бывшего атамана за бороду, но озноб омерзения сковал брезгливого князя: усы и борода пытаемого залиты темной кровью.
— Эко! Где кат Офонька? — вырвалось у раздраженного упрямством казака воеводы. А еще из-за вони в подземелье, из за того, что приходится вообще заниматься какими-то ворами да разбойниками, а не досугом в семье и на природе…
— Кат Офонька отпущен мною домой отобедать, князь воевода Иван Семенович, испуганно замигал глазами подьячий, ожидая гнева на свою голову. И поспешил ответить на воеводский спрос по делу: — Поименных зачинщиков яицкого мятежа вор Максимка Бешеный не назвал, отговариваясь, что в тую самую пору не был на берегу Яика, а в городе собирал казаков и стрельцов к походу на Кулалы.
