Белиса, нежная моя Госпожа, Я служил тебе неустанно На протяжении целого года, Когда ты была так больна, И я служил бы тебе и На протяжении тысячелетия.
В конце концов Изабелла, казалось, понемногу успокоилась и стала просить Лопе почитать ей стихи, что он и делал с большим пылом и усердием, так что ее тревоги и страхи вроде бы отступили. Но вскоре она опять погрузилась в печаль и уныние, коим не было конца. Ночами она иногда бредила, и тогда Лопе брал ее руки в свои и сидел так часами. Когда же Изабелла родила вторую дочь, Теодору, у нее случился полный упадок сил, положение ухудшилось из-за поднявшейся температуры, и лихорадка с каждым днем становилась все сильней. Здоровье бедняжки, и без того пошатнувшееся, расстроилось настолько, что доктор Энрико Хорхе Энрикес счел, что надежды более нет никакой. Однако он все же попытался испробовать кровопускание, настой чемерицы, отвары разнообразных трав, но ничто ей не помогало. Тогда, осознав, в какой опасности она находится, Изабелла смирилась с мыслью о возможной смерти с достоинством, отвагой и кротостью, что были всегда ей присущи. Она призвала к себе Лопе и сказала: «Я скоро покину этот мир, и мне чрезвычайно важно, чтобы вы пообещали заботиться о нашей дочери, еще такой маленькой и хрупкой! Во имя Иисуса Христа и Пресвятой Девы Марии, не покидайте ее!» — после чего несчастная скончалась. Увы, Теодора всего лишь на несколько месяцев пережила свою мать.
Лопе покидает Альба-де-Тормес
Вот так в начале 1595 года после смерти Изабеллы и двух дочерей Лопе оказался ужасно одинок и с отчаянием вглядывался в лик судьбы, усердному разрушительному рвению коей ему теперь предстояло противостоять в одиночку. Печальное зрелище внезапно прерванного, уничтоженного счастливого существования он наблюдал недавно, когда умер дон Диего, сводный брат герцога (кстати, это событие отразилось и на творчестве самого Лопе, оставив некоторые следы в его пьесах). И если ему нужны были еще какие-либо уверения в тщете всего земного, то тех ударов, что обрушились на него, было вполне достаточно. Именно об этом свидетельствуют преисполненные боли эпитафии и сонеты, в которых он изливал свою печаль, описывал чувство одиночества, охватившее его после кончины любимых существ. Эти дорогие его сердцу крошки, покинувшие мир почти сразу же после того, как в него вступили, заставили Лопе испытать то чувство жалкой ничтожности человека, которое время от времени испытывал каждый его современник. Лопе де Вега, бывший идеальным воплощением человека, в жизни, как и в творчестве, всегда выбирал жизнь, хотя иногда и колебался, слыша вопль ужаса, доносившийся из бездны небытия, и властный зов своего темперамента созидателя, призывавшего его двигаться вперед, к многообещающему будущему. Лопе всегда был последователем идеи непоколебимого постоянства жизненной силы. Разумеется, ему была близка мысль, пришедшая в эпоху Возрождения из Античности и обретшая свою целостность в понятии «суета сует», ставшем главной темой христианской духовности. Но в отличие от моралистов его времени, у которых рассуждения на эту тему были поводом для рассуждений на тему покаяния и наказания или об обретении забытых людьми принципов стоицизма, принуждающих человека к аскетизму, к отречению от радостей жизни (как это было свойственно Кеведо или драматургу Кальдерону), эта идея пробуждала в Лопе желание жить и следовать правилу, выраженному древними римлянами: «Carpe diem», то есть «лови день», «живи сегодняшним днем» (не забудем, что это был девиз эпикурейцев. — Ю. Р.).
Именно с такой точки зрения следует рассматривать то, как Лопе встретил обрушившиеся на него несчастья, и истолковывать предпринятые им в связи с такими потрясениями действия. Так, первое его деяние, совершенное на следующий день после кончины Изабеллы де Урбина, деяние, вызвавшее удивление и даже возмущение, правда, не у его современников, нет, они-то его поняли, а у его поздних биографов, так вот, это деяние как раз и объясняется решительным выбором в пользу жизни и ее иллюзий. Действительно, многие поздние биографы Лопе сочли странным и даже неуместным то, что он, при жизни Изабеллы никогда не заказывавший ее портрета, что было в те времена «общепринятой практикой» (как, кстати, он поспешил поступить в самом начале своего романа с Еленой Осорио), на следующий день после кончины жены вызвал своего друга Фелипе де Льяньо и попросил, чтобы тот написал не ее посмертную маску, а изобразил бы на полотне ее лицо, украшенное всеми соблазнительными красками и всей свежестью жизни.
