Я жду еще шестьдесят секунд.
Немного. У тебя есть что-то на примете?
Он присылает адрес бара в Ист-Виллидж. Не «Грамерси Таверн», конечно, но с другой стороны, это место уже ничего для меня не значит.
Я уже на полпути к месту, когда меня начинает трясти. Это первое свидание не с Джонатаном больше, чем за два года. Я ловлю свое отражение в витрине кальянной и долю секунды себя не узнаю. Я не красилась уже неделю, все равно макияж смывается слезами. На мне удобные лоферы с кисточками, которые купила, думая, что стану журналисткой. Теперь, когда я питаюсь не по плану, я стала есть меньше, мои плечи заострились. Так я теперь выгляжу.
На тротуарах не так уж много народу, но я с ужасом думаю, что могу столкнуться с Джонатаном. В этой сверкающей куче мусора под названием Нью-Йорк восемь миллионов человек, и я сомневаюсь, что Джонатан вообще когда-либо заходил так далеко в Ист-Виллидж. Но все равно – а вдруг? Странно, что я собираюсь встретиться с каким-то другим мужиком.
Может, Адам заплатит за выпивку. Может, если все пройдет хорошо, он меня поцелует под конец вечера. И может быть, если все пойдет вот прям очень хорошо, через три свидания я увижу его квартиру и как он выглядит голым. Меня от этого трясет. Джонатан что, тоже ощущал это свербящую, невротическую неловкость, когда встречался с Кэссиди? Ведь не мог же не чувствовать? Я не могу думать почти ни о чем другом.
Может, по отношению к Адаму несправедливо, что я по-прежнему так расстраиваюсь из-за Джонатана. Может, надо было отменить свидание. Черт. Я проверяю телефон. Без четырех восемь. Слишком поздно идти на попятную? Чем больше я думаю о том, чтобы встретиться с кем-то, кто не Джонатан, тем сильнее давит изнутри на глаза. Хочется плакать. Адам мне, может, и нравится, но это не мое, не так, как Джонатан. Как нравился Джонатан. Ладно, проехали. А теперь придется идти и притворяться, что я – нормальный человек, чьи внутренности не пропускают постоянно через шредер уровня ФБР.
Может быть, однажды Адам станет моим. Но до этого еще далеко, и о перспективе ждать все эти недели, или месяцы, или годы, пока у меня опять появятся такие отношения, больно думать.
Я дохожу до середины Восточной Пятой улицы, когда вижу высокую загорелую фигуру, прислонившуюся к кирпичной стене возле бара. Это он.
– Привет, – говорит Адам, склоняясь поцеловать меня в щеку.
Лицо розовеет, и давление воды на глаза начинает слабеть.
– Привет, – выдыхаю я.
А потом я чувствую теплую ладонь у себя на пояснице, и он заводит меня в открытую дверь. В баре вдоль одной стены стоят кабинки из красного кожзама, а с другой стороны – потертая барная стойка. Играет песня, которую я смутно помню по радио альтернативной музыки из 90-х. Бармен, рыжий, в майке Grateful Dead и вытертых джинсах, окликает Адама по имени, и тот машет в ответ. Мы берем напитки – мне водку с содовой, ему пиво – и направляемся к одной из кабинок. Обивка прилипает к бедрам, когда я пытаюсь передвинуться по сиденью, и я жалею, что не надела что-нибудь подлиннее шорт.
Я столько всего хочу сказать, но, наверное, не надо: я недавно рассталась с парнем, и я в руинах; он ходил на свидание с моей клиенткой; он вообще под запретом. Я оглядываюсь, пытаясь найти тему для беседы – в отличие от собеседований с мужчинами в «Блаженстве» этот разговор для меня не расписан. Я благодарна Адаму, что он запросто начинает первый и освобождает меня от этого груза.
– Я раньше входил в барную спортивную лигу, так что мы часто тут играли, – говорит он, показывая в глубь помещения, где светятся игровые автоматы, стоит стол для бильярда и висит мишень дартс. – Каждый вторник, по вечерам.
