Вильям Шекспир. «Антоний и Клеопатра». Акт V, сцена 2Премьера! Нервы, нервы, нервы. Крики и беготня. У неврастеника обострение язвы, у примы истерика, у гримерши Зели дрожат руки и падают орудия труда. Юноша Олимпий в золотом венке и красной тунике слегка в ступоре. Директор после пяти рюмок коньяка дремлет на диване в своем кабинете, приказав не беспокоить, так как ему надо поработать с бумагами.
Танечка одевает приму. Прима доверяет свое драгоценное тело только ласковым ручкам Танечки, а ее ласковый негромкий голос и слоновье спокойствие действуют на нее, как стакан валерьянки.
Аншлаг. Театр переполнен. Голоса, стук сидений и шагов сливаются в ровный гул, напоминающий рокот волн. Перед бурей? Не будем нагнетать.
Третий звонок. Гробовая тишина. Двери в зал запираются, опоздавшие пусть пеняют на себя. Около каждой двери на страже дама в ливрее. Накал ожидания достигает пика. Яркое карнавальное действо с величественной поступью и красивой речью героев, сильные страсти, любовь до гроба, ревность до смерти, заставляющие верить, что человек – это звучит гордо, против серой рутины, неподъемной коммуналки, идиота-начальника, сериалов со шпаной и блатняками – это, согласитесь, событие. Тем более три года назад спектакль пролетел, как метеор, и так же быстро сгорел. Некоторые ходили по два, даже по три раза. Общественность требовала – и вот, дождалась. Ожидание праздника витает в воздухе. Пахнет слегка пылью и кладовкой – театральный запах, навечно связанный со зрелищем и аплодисментами.
Малиновый занавес качнулся, на секунду застыл и плавно поехал в стороны. Зал дворца Клеопатры. Банкетки, колонны, светильники, цветущие деревья в вазах, золотые драпри. Сцена пуста, вдалеке слышен гром литавр и вой труб.
«Входят Антоний и Клеопатра со свитой. Евнухи обмахивают Клеопатру опахалами».
Хлопанье стульев, все поднимаются, гром аплодисментов! Клеопатра в золоте и бирюзе, в смоляно-черных косичках, в белом хитоне с бахромой и сандалиях с ремешками до колен. Вышла вперед, стоит, само величие – голова навскидку, взгляд орлиный, стать царская, что бы там ни говорили всякие Леночки Булах. Приветствует зал, слегка наклонив голову. Царский поклон. Свита почтительно замерла сзади. Черные и коричневые евнухи, сверкая белками глаз, едва покачивают опахалами, римские легионеры в сверкающих доспехах, Антоний в красном с золотом и золотой венок на голове. Тоже в сандалиях до колен.
– Любовь? Насколько ж велика она? – Она поворачивается к Антонию. Голос – царственный бархат! Чувствуется высокомерие, каприз, уверенность в праве повелевать, бить и карать. Все-таки хороша…
– Любовь ничтожна, если есть ей мера! – слишком кричит, даже слегка дал петуха. Волнуется.
Антоний… Ну что тут скажешь. Конечно, этот несколько хлипок против прежнего, Вадима, того, что сбежал в столицу со своей Авророй. Но старается. Говорят… ходят упорные слухи, что между ними что-то есть. Для спектакля это хорошо, легче играть влюбленных, ну там, глаза в глаза, восторг, ласкающие жесты, всякое такое. Некая отработанность и привычка чувствуются. Прима холодная, как молоко из погреба с лягушкой, ей все эти романы исключительно для поддержания реноме, сама же распускает сплетни и слухи. А вот для других… Говорят, пару дней назад к ней прорвалась супруга Антония, в смысле Олимпия – никакая, неинтересная, ни рыба ни мясо. Вот ведь как получается! Пока ты никто и без надежд на приличную роль, вечный Буратино или Бобик в гостях у Барбоса – взял и женился на ком попало, кто всегда рядом, пожалеет, накормит, будет корячиться на трех работах, сочувствовать и внимать твоим рассказам о том, какие все вокруг сволочи. В благодарность и женятся. А потом вдруг пошла карта, ты на коне, Антоний, профессор Хиггинс, фельдмаршал… да мало ли! Если поперло. А вторая половина как была, так и осталась: серая мышка, стыдно на люди показаться. Ладно, если знает свое место, не отсвечивает и смотрит сквозь пальцы, а как начнет права качать?
Короче, поговорили девушки на высоких тонах. Прима высокомерно указала выскочке на дверь, в смысле: позвольте вам выйти вон! Та рыдала и угрожала, что мужа за просто так не отдаст, даже смела все с туалетного столика на пол. Взмахнула рукой – так и полетело вдребезги. Весь театр собрался за дверью, подслушивал. Олимпий ходил, как нашкодивший кот, – молодой еще не привык к театральному накалу. Другой бы гордился таким успехом, а он не привыкши.
– Но я хочу найти ее границы! – Настаивает, топнула ножкой, взмахнула косичками, полуотвернулась, явив царственный профиль.
– Ищи их за пределами вселенной.[10]
Конечно, заметно, что Клеопарта в зрелом возрасте, а Олимпий… Наградил же бог имечком! Олимпий – мальчишка, но в этом что-то есть. Мальчиков часто тянет к женщинам постарше, и типа какой-то новый нюанс наметился в пьесе, не предусмотренный великим бардом. Некий сомнительный душок. И о романе уже все в курсе, а как же! Что также добавляет интереса.
А в антракте чай с ромашкой, валик под ноги, закрыть глаза и подремать. Мысли о прекрасном. Овации после ее выхода не стихали добрых десять минут. Она была права, настаивая на второй волне. В конце концов, идут на нее! Антонием может быть кто угодно, а вот Клеопатрой только она. Это признают даже недруги.
