Расстроен ты порой –Я маленький такой!И пачкаю я двериНевымытой рукой.На мебели и стенахВезде мои следы,Но вот мои ладошки,Чтобы увидел ты.Большим я скоро стану,Ну просто великаном,И отпечаток этотЯ шлю тебе с приветом.В самом низу стояло слово «РУДИ», написанное черным маркером воспитательницей детского сада.
– Черт бы тебя подрал, – тихо прошептал Бен. – Спасибо, но черт бы тебя подрал.
Он положил бумагу на одну из кроватей и пристроил рядом с ней плюшевую лисичку Флоры. Бен знал наизусть массу детских книжек. И в ту ночь он читал их по памяти лисичке и отпечаткам ладошек. Он спрашивал лисичку, выступавшую в роли Флоры, как у нее прошел день. Он пошутил насчет отпечатков. Он укладывал оба сувенира спать минут двадцать, прежде чем чмокнул их на ночь и укрыл одеялами. Затем он быстро принял душ, переоделся в чистые трусы и белую футболку, лег на соседнюю кровать и долго смотрел на дверь, ожидая, что в нее начнут барабанить.
Но ничего такого не произошло. Он крепко заснул, оставив открытой балконную дверь.
* * *
Проснулся он десятиклассником. В школе. В кабинете директора, если точнее. Он сидел напротив сурового вида женщины.
А-а, так это директор Блэкуэлл. Так вот как ее звали. Эй, погоди-ка секундочку…
Директор вызвала Бена к себе в кабинет и, что хуже всего, позвонила в больницу его матери, заставив и ее приехать. Очевидно, кто-то из учителей Бена прочел его дневник и пришел в ужас от содержания. Теперь директор Блэкуэлл выложила открытый дневник себе на стол, чтобы Бен и его мать полюбовались. Отрезанные головы. Лужи крови. Агрессивные записи и угрозы убить других школьников. Жуткие твари с исходящими пеной пастями. Это ведь ты нарисовал. Ты, наверное, уже и не помнишь, да? Депрессия обычно испаряет огромные массивы памяти. Важные массивы.
– Это твой дневник? – спросила директор у Бена.
– Да, мэм.
– Зачем ты рисовал в нем все эти гадости?
– Не знаю. Иногда я злюсь.
– Ты задумал на ком-нибудь сорвать свою злость?
– Нет! Нет! Клянусь!
Он не врал. Это же просто дневник. Ведь можно выплескивать туда свои мысли, а потом в них копаться, да? Именно так учителя и говорили, брат. Он был одиноким ребенком, одолеваемым депрессией. Самым одиноким на свете. Что эти идиоты ожидали найти у него в дневнике, единорогов? Он никогда не хотел никому причинить боли, разве что, может, себе самому. Это что, не очевидно? Вы же не видите, как я шляюсь по улицам и мучаю кошек, так ведь?
Директор ласково похлопала Бена по плечу.
– Если когда-нибудь захочешь поговорить, – обратилась она к Бену, – моя дверь всегда для тебя открыта. Или можешь обратиться к нашему психологу, миссис Фазио. Договорились? Мы знаем, как тебе сейчас нелегко, Бен. Мы готовы помочь.
Но ведь тогда все случилось совсем по-другому, верно? Совсем иначе. Директор ничего такого не говорила. Когда они видят у парня в дневнике угрозы убить кого-то, а у парня на пол-лица чуть не тюремный шрам и привод в полицию за умышленную порчу муниципального имущества… Ну да, с такими они особо не миндальничают. Тебя на два дня исключили из школы. Другие ребята вызнали, за что. Потом с тобой в школе почти никто не разговаривал. Футбольная команда подвергла тебя бойкоту. Вот что произошло. Вот что оказалось для тебя реальным миром. Всегда готовься к худшему.
