Человеческое сердце перегоняет кровь через шестьдесят тысяч миль кровеносных сосудов.
За один день кровь пробегает в общей сложности двенадцать тысяч миль.
Каждый день сердце вырабатывает достаточно энергии, чтобы проехать на машине двадцать миль. Энергии, выработанной в течение всей жизни, хватило бы на полет до Луны и обратно.
Бег на две тысячи семьсот миль не вылечит разбитое сердце.
– Что ты пытаешься запомнить? – спрашивает Люк Мессенджер.
Он встает рано, вместе с ней. Придуманный Доун Селестой способ стирки и быстрой сушки одежды – складывая ее между двумя полотенцами и прессуя ногами, как давят виноград, – сработал на ура, и теперь Аннабель снова в своих коротких штанишках и сетчатой майке, а Люк испытывает в деле шелковые баскетбольные шорты. Он пытается бежать рядом с ней по сухому пустынному шоссе номер 12. Она догадывается, что он будет ее тормозить и ни за что не пробежит целых шестнадцать миль. Но на родине Доун Селесты каждый делает то, что хочет, и это означает, что он волен бежать, а Аннабель может бросить его в любой момент, когда сочтет нужным.
– Что ты имеешь в виду?
– Ты держишь руку вот так. – Он демонстрирует, загибая по очереди пальцы, как будто считает до четырех. – Я иногда так делаю, чтобы не забыть, что надо купить в магазине.
Подловил.
– Ты тоже так делаешь? – Она хохочет. – Я пыталась запомнить кое-что из прочитанного, что не успела сохранить или записать.
– Что именно?
– Да ну, ты будешь смеяться.
– И не подумаю.
– Просто некоторые факты о сердце.
– О сердце как о душе или человеческом органе?
– И то и другое. Просто оно… живет внутри нас, а мы никогда об этом не задумываемся. Но если задуматься, понимаешь, какой это важный орган. Уму непостижимо, насколько мы зависим от этой мышцы размером с кулак.
Она сама не знает, с чего вдруг ее так прорвало. Наверное, потому что ее пробежки такие одинокие. В обычные дни она слышит только свой голос и голос Лоретты.
– Да, – произносит он. – Круто. – Он говорит серьезно, она в этом уверена. Похоже, он хочет еще что-то сказать, но не может. Дорога ровная, но он уже задыхается, как будто поднимается в гору. Смешной он все-таки в этих шортах – наверное, самый нелепый первый номер за всю историю баскетбола.
– Не знаю. Думаю, это то, что я хотела бы изучать, если будет такая возможность.
– Ух, – вырывается у него.
– Ты в порядке?
Лицо у него багровое. Он держится за сердце и вскоре останавливается, с трудом переводя дух. Он машет рукой, давая знак, чтобы дальше она бежала без него.
– Я умираю, – пищит он. – Не знаю, как ты это делаешь. У меня в груди все горит. Колики везде, где только может колоть.
– У тебя голос как у пони, если бы пони могли говорить.
– Ой, горю.
– Давай наперегонки!
– Жестоко. Ты садистка. – Он остается все дальше и дальше позади.
– Эй, ты прошел полмили, – бросает она через плечо.
Он сгибается пополам. Опять машет ей рукой, призывая продолжать путь без него. Хотя и в футболке с вдохновляющим логотипом Национальных парков Джона Мьюира, он выглядит побежденным.
Аннабель совестно оставлять его одного. Но она все еще пребывает в краях Доун Селесты, где каждый решает сам за себя.
Что будет, если она отбросит сразу все – не только мелкие угрызения совести и обязательства, но и замахнется на самые серьезные вызовы? Она вспоминает беседу с доктором Манн, которая задает тот же вопрос. Руки доктора Манн сложены на коленях, и она спокойно ждет ответа, как и умиротворяющий горный пейзаж на картине у нее за спиной. «Если ты отпустишь вину, что почувствуешь тогда?»
Пока Аннабель бежит по шоссе 12, вдоль растянувшихся на долгие мили заборов ранчо и мелькающих кое-где коровников и ферм, она включает воображение, пытаясь найти ответ на этот вопрос.
