Лаверстокский родильный дом
Август, 1911
Эдмунд приходил каждый день, приносил цветы. Но его не было рядом, когда настал срок. Ночью Сара проснулась и, ощутив под собою насквозь мокрую простыню, поняла, что время пришло. Ей говорили, что в этом нет ничего страшного, и все равно от стыда обдало жаром. На зов колокольчика, прикрепленного к перильцу по краю кровати, прибежала ночная медсестра.
– По ночам врач не дежурит, но ассистент здесь, – сказала она.
Ассистент всегда был на месте, поскольку жил в комнате цокольного этажа. Сестра отправилась за ним, и тут Сару пронзила боль, да такая, что показалось, будто они с ребеночком умирают.
Под аккомпанемент Сариных стонов два санитара выкатили ее кровать из палаты.
– Не волнуйтесь, – сказал один. – Сейчас вам чего-нибудь вколют.
Коридор заполнили чьи-то вопли, и Сара не сразу поняла, что кричит она сама.
– Тихо, тихо, – уговаривала ее медсестра, качая головой в чепце, похожем на свернутую столовую салфетку.
Въехали в родовую палату, знакомую Саре после экскурсии по роддому.
Там уже стоял, вскинув руки, человек в белом халате – видимо, ассистент. Сестра поднесла ему бачок с жидкостью, в которую он окунул бороду – наверное, продезинфицировал.
– Что вы собираетесь делать? – спросила Сара.
– Собираемся подарить вам чудесного ребенка. – Врач так и держал руки в воздухе, словно вот-вот исполнит некое волшебство.
– Вот проснетесь и увидите своего ребеночка, – сказала сестра.
– Я не хочу спать, – возразила Сара. Может, отказаться от анестезии? Хотелось как можно скорее увидеть ребенка. Но тут ее снова скрутила боль.
– Сейчас захотите, – пообещала сестра. – Считайте назад от ста.
В белой-белой комнате сверкали металлические инструменты. Для чего они? Думать о том не хотелось. Сара начала считать:
– Сто… девяносто девять…
На лицо ее опустилась темная чашка, укрывшая рот и нос.
– Дышите ровно, – велела медсестра, но Сара вообще задержала дыхание. В нос ей ударил невообразимо гнилостный запах, напомнивший случай из детства: банан, завалившийся за кондитерский пресс, через пару недель источал зловоние, достигавшее верхних комнат.
Сара постаралась не вдыхать этот запах, но безуспешно. Он как будто обрел плоть, и теперь его пальцы лезли к ней в ноздри, проникали в носовые пазухи и вонзались в мозг.
И вдруг оказалось, что, привалившись спиной к желобчатой колонне, она сидит на выкрашенном серой краской полу боковой террасы. Рядом в старой плетеной качалке раскачивается мама. На террасе полным-полно людей: вон улыбается покойная бабушка, вон Эдмунд, отец, сестры и брат, ее подруги, все они болтают и угощаются сэндвичами с яйцом и пикулями, персиками и кремом. Появляется человек с шарманкой, он играет «Эмелину», все встают и начинают танцевать (как они здесь умещаются?), Эдмунд протягивает руку, но Сара не может встать, она как будто приросла к колонне.
* * *
Очнулась она в палате, залитой дневным светом. На запястьях ее были резиновые манжеты, притороченные к кроватным перильцам. Девушка в розовом фартуке подметала пол.
– Где мой ребенок? – спросила Сара.
Девушка вздрогнула и обернулась:
– Как быстро вы пришли в себя!
– Где мой ребенок? – повторила Сара. По спине ее пробежал холодок. В груди почему-то стало тесно.
Девушка выскочила из палаты, но тотчас вернулась с незнакомой медсестрой.
– Где мой ребенок? – в третий раз спросила Сара.
