— Я уже понял, — тоже вытер он слёзы, прекращая смеяться, а потом снова скривился, словно давясь приступом смеха, но вместо этого зарыдал. Сел на пол, положив рядом ИЖ, и зарыдал. Отчаянно. Искренне.
Дерьмо. Я выдохнул, глядя, как он давится слезами, но не двинулся с места.
— Я думал, что это вы, — всхлипнул он. — Вы мой отец.
Чего? Мои глаза поползли на лоб. И лёгкий холодок пробежал по спине, заставив всматриваться в его лицо снова. Нет, теоретически я, конечно, мог. Мне было восемнадцать. Его мать не намного старше меня и до сих пор довольно привлекательная женщина. И я мог её даже не запомнить, чего уж. И он мог бы… я скользил глазами по русым волосам, широким, но ещё худым плечам (в двадцать два я тоже был худым). Высокий. Серые глаза. Блядь! Но нет. Нет, нет, нет.
Так вот что его смутило, когда он рассказывал об отце. Вот почему краснел.
— Это не я, — сказал я сухо.
— Знаю, — шмыгал он носом, вытирая рукой слёзы. — Я проплакал три дня, когда узнал, что мой отец правда давно умер. Не над тем, что его пришили. Над тем — что я не ваш сын.
— Не могу сказать, что мне жаль, — подал я ему руку, помогая встать. Скривился, когда почувствовал, что она мокрая, и брезгливо вытер ладонь о его пуловер. — Что именно ты хотел мне сказать, когда подкинул эту фотографию, криминальный гений?
— Я знаю, что это не вы убили Луку, — нагнулся он, поднял ИЖ и брошенный лист.
— Эка невидаль. Не поверишь, но я тоже это знаю.
— Нет, вы не поняли, — протянул он мне и то, и другое. — Я знаю это точно. Потому что знаю кто убил Вадима Лукьянова.
Глава 20. Евгения
Звонок в дверь застал меня за приготовлением нехитрого завтрака.
Я как раз выкладывала с противня хлеб с запечённым сыром, когда тишину квартиры вспорола хриплая трель. Я замерла с подносом в руках и боясь, и надеясь, что это Он.
Но пока шла к двери, оставив на столе в кухне и поднос и прихватку, по настойчивому дёрганью ручки уже знала: не Он.
Распахнула дверь, давая понять: заходи, но не произнесла ни слова.
Да и моя сестра не торопилась здороваться. Смерила взглядом.
Я не осталась в долгу:
— Если ты пришла попросить, чтобы я ничего не говорила твоему мужу, можешь не волноваться: от меня Михаил ничего не узнает.
— С чего ты решила, что мир вращается вокруг тебя? — усмехнулась она, закатывая в прихожую чемодан. — Я понятия не имела, что ты здесь.
— Ты что ушла от мужа? — уставилась я на её багаж.
— А что здесь делаешь ты? — она захлопнула дверь и устало выдохнула.
Украшение — бронзовый «ошейник» с каскадом пластин — то, что я видела в гостинице, обхватывало её шею. И чувство, что она приехала сюда прямиком из того номера, где я застала её с Моцартом, вызвало приступ то ли ревности, то ли отвращения.
— Не твоё дело. Могу ездить куда хочу.
— Вот только не надо этого презрения, — усмехнулась она, снимая плащ. — Тебя вообще никак не касается с кем я трахаюсь. Но раз уж ты спросила: нет, я не ушла от мужа. Я вроде как на конференции по Бёрн-Джонсу в Лондоне.
— А я вроде как невеста того чувака, с которым ты трахалась вчера в гостинице. Всё ещё считаешь меня вообще никак не касается? — жалела я, что не могу прихлопнуть её взглядом.
Её чемодан громко застучал колёсами по паркету, проезжая мимо, а сестра выразительно покачала головой. Это могло означать что угодно: от «я глупая маленькая девочка, которая ничего не понимает» до «Женя, я смертельно устала, давай не сейчас».
Но ни один из этих ответов меня не устраивал.
— Саша! — крикнула я ей вслед.
— Что? — остановилась она, а потом резко развернулась: — Что?! Что ты хочешь от меня услышать? Я понятия не имела, что отец сосватал тебя Моцарту, если тебя это успокоит. Но ты действительно ни при чём: у вас фиктивный брак, так что не надо вести себя как ревнивая жена.
— Я ему не жена.
— Вот именно! А я с ним трахалась в туалете на твоём дне рождения даже имени его не зная, не то, что планов на тебя. Так что успокойся и прими это. Да, я шлюха. Можешь называть меня как угодно. И думать обо мне что угодно, но не твоё дело: с кем, когда и как я изменяю мужу.
— Да? И это женщина, что с порога заявила: мир вращается не вокруг меня, — усмехнулась я. — Так вот, он вращается и не вокруг тебя, Александра. Причём здесь вообще ты и твой муж? Мне глубоко плевать на то, что ты ему изменяешь, но ты моя сестра и ты трахалась с моим женихом. Знала ты это или нет, шлюха ты или просто дура — ты моя сестра. А он… — я всплеснула руками.
Нет, я больше не могла назвать его будущим мужем, ведь я бросила в него кольцо и ушла. И я не могла сознаться ей, что пусть он рассказал ей правду: да, у нас всего лишь договор, но для меня уже всё не так однозначно.
Я ничего не могла сказать ей. Даже того, как мне больно. Я молча задыхалась в своих чувствах, так их и не выплеснув. А она смотрела на мою отчаянно вздымающуюся грудь так долго и так внимательно, что запах бутербродов уже долетел до гостиной, где мы остановились.
Я прижала руки к животу, почувствовав голодный спазм.
— Ладно, хочешь поговорить — давай поговорим, — бросила она свой чёртов чемодан в гостиной и пошла впереди меня в кухню.
Помыла руки, налила себе кофе, пока я выкладывала бутерброды и убирала противень.
— Давай начистоту, а? — встала она с кружкой у окна. — Не пойму, чего ты злишься на меня, Жень?
Я сделал глоток остывшего кофе. Как бы и мне хотелось так же просто остыть как этот кофе, но во мне всё кипело, шипело и пузырилось от злости, от обиды и от невозмутимости сестры. И я снова промолчала.
— Жень, отец, а не я, отдал тебя в качестве платы за свои ошибки, — вздохнула она. — Мама, а не я, благословила и, как всегда, ничего не сказала против. А ты злишься на меня. За что? За то, что на дне рождения я назвала тебя наивной дурой? Так это правда, и ты это знаешь. Или за то, что я рассмеялась, когда услышала, что с тобой поступили так же как со мной? Так это был горький смех, нервный, невесёлый. Но я почему-то ждала, что ты мне хотя бы позвонишь.
— Как-то мне было не до тебя, — усмехнулась я. — Тем более ты крикнула, что всех нас ненавидишь. Всех. И это ты должна была позвонить, Саш. Хотя бы маме.
— Хотя бы маме?! Так и знала, что ты злишься из-за неё. На то, что я не приехала её проводить? Или на то, что до сих пор не отвечаю на её звонки? — она развернула стоящее на подоконнике денежное дерево другой стороной к свету.
Я выдохнула.
— Всё ещё считаешь меня маленькой девочкой, что всегда её защищает?
