«Мммм. Ты должна меня слушаться. Я знаю, что для тебя лучше».
Пока я переписываюсь, мне снова звонит Стрейн – в седьмой раз с тех пор, как я переслала ему письмо журналистки. Нажав «отклонить», я пишу разведенцу адрес, и через пятнадцать минут мы с ним уже курим одну на двоих сигарету в переулке за баром. Я спрашиваю у него, как жизнь; он спрашивает, была ли я плохой девочкой.
Затягиваясь, я вглядываюсь в его лицо и пытаюсь оценить, насколько он серьезен, ожидает ли, что я отвечу.
– Потому что ты выглядишь так, словно вела себя плохо, – говорит он.
Я молча смотрю в телефон. Сообщение от Стрейна: «Не знаю, что ты хочешь сказать, отправляя мне этот имейл». На моих глазах появляется еще одно: «Ванесса, мне сейчас не до игр. Будь добра, веди себя, как взрослый человек». Разведенец подходит ко мне, прижимает меня к кирпичной стене бара. Под прикрытием мусорных баков он наваливается на меня, пытается просунуть руку мне в брюки. Сначала я смеюсь и пытаюсь увернуться. Но он не останавливается, и я отталкиваю его ладонями. Он дает задний ход, но продолжает нависать надо мной. Он запыхался, у него вздымаются плечи. Я роняю пепел ему на ботинок.
– Расслабься, – говорю я. – Просто будь поспокойней, окей?
У меня начинает звонить телефон, и то ли из-за этого мужчины рядом, то ли из-за осознания, что я довела Стрейна до паники, чего, в общем-то, и добивалась, то ли из-за того, что я одурела от выпивки, но я смахиваю вверх, чтобы ответить.
– Что тебе надо?
– «Что тебе надо?» – повторяет Стрейн. – Вот, значит, как ты намерена себя вести.
Я бросаю сигарету и тушу ее подошвой, хотя докурила только до половины, и тут же принимаюсь рыться в сумке в поисках еще одной, отмахиваясь от разведенца, когда он предлагает мне зажигалку.
– Ладно, – говорит тот. – Я оставлю тебя в покое. Я понимаю намеки.
Стрейн спрашивает:
– Кто это? Ты не одна?
– Не обращай внимания, – говорю я. – Это никто.
Мужчина фыркает, делает вид, будто возвращается в бар, и тут же оборачивается, словно ждет, что я попытаюсь его остановить.
– Зачем ты переслала мне это письмо? – спрашивает Стрейн. – Что ты затеяла?
– Ничего я не затеяла. Просто хотела, чтобы ты это видел.
Оба молчат: Стрейн в трубке, разведенный мужчина – возле двери бара, которую он придерживает, дожидаясь, что я попрошу его остаться. Одет он так же, как в нашу первую встречу: черные джинсы, черная футболка, черная косуха, черные военные ботинки – униформа стареющих панков, с которыми я в последнее время почему-то то и дело встречаюсь, мужчин, которые утверждают, будто их заводит сила, но способны общаться только с женщинами, ведущими себя, как маленькие девочки.
– Понимаю, что тебе может показаться заманчивым, – осторожно подбирая слова, говорит Стрейн, – присоединиться ко всеобщей истерии. И я знаю, как легко тебе будет изобразить все, что между нами было… неприемлемым, абьюзивным или навесить на наши отношения любой другой ярлык, подходящий к твоему настроению. Нисколько не сомневаюсь, что ты сможешь превратить меня во что угодно… – Он умолкает, переводит дух. – Но Боже, Ванесса, неужели ты действительно хочешь, чтобы это замарало тебя на всю оставшуюся жизнь? Потому что, если ты это сделаешь, это к тебе пристанет…
– Слушай, я ничего не собираюсь делать, – говорю я. – Я не собираюсь отвечать ей, не собираюсь ничего рассказывать. Окей? Не собираюсь. Я только хотела, чтобы ты увидел, как выглядит ситуация, ну, знаешь, с моей стороны. Ты должен понять, что замешан не только ты.
Я ощущаю, как его захлестывает волной, внезапным наплывом эмоций. Он издает горький смешок:
– Так вот в чем дело! Тебе нужно внимания и сочувствия? Именно сейчас, когда меня травят, тебе понадобилось строить из себя жертву?
Я пытаюсь извиниться, но он меня перебивает:
– Ты сравниваешь то, что угрожает мне, с парой полученных тобой писем? – он почти кричит. – Твою мать, ты совсем рехнулась?
Он напоминает мне, что, учитывая обстоятельства, у меня все отлично. Разве я не осознаю, сколько у меня власти? Если история о наших отношениях всплывет, никто меня ни в чем не обвинит – вообще ни в чем. Все свалится на него одного.
