1
Георг вышел из вагона. На лестнице воняло мочой. Хаустон-стрит кишела грузовиками, ветер от которых взметал в воздух обрывки бумаг, газетные страницы, и они парили над дорогой, словно усталые птицы. Вдали Георг различил висячие сады и зеленые пожарные лестницы на фоне красных кирпичных фасадов.
Справа шли одна за другой ухоженные тихие улицы. За церковью Святого Антония Падуанского, романские формы которой напомнили ему физкультурный зал времен кайзеровской Германии в его гейдельбергской гимназии, он повернул на Томпсон-стрит. Здесь тоже преобладали хорошо сохранившиеся пяти- или шестиэтажные дома с антикварными и мебельными магазинами или художественными салонами. Над домами в конце улицы высились, как великаны, башни-близнецы Всемирного торгового центра. Следующая улица была Принс-стрит.
Лишь внимательно вглядевшись, он смог различить над подъездом углового дома табличку с бледной золотой надписью: «Принс-стрит, 160». Напротив как раз открылось кафе «Борджиа». Георг сел за столик у окна и заказал свежевыжатый апельсиновый сок. Он так сосредоточенно рассматривал угловой дом, как будто ему предстояло через несколько минут нарисовать его по памяти. Красный кирпич, высокие окна, декоративные фронтоны в виде кудрявых корон, образующих на верхнем, шестом этаже некое подобие фриза. На первом этаже с одной стороны подъезда — булочная «Везувий», с другой — бар, в окнах которого горит красная извилистая неоновая надпись: «Пиво „Миллер“». Между вторым и третьим этажом здание опоясывает серый меандр. Черные пожарные лестницы. Перед подъездом — гидрант.
В кафе Георг был единственным посетителем. По радио передавали «вечнозеленые» хиты. К булочной «Везувий» подъехал продуктовый фургон. В нескольких метрах от него остановилась на несколько секунд и поехала дальше почтовая машина.
Георг узнал Франсуазу еще до того, как увидел ее лицо. Он узнал ее походку, характерные движения бедер и завихрения юбки, маленькие, торопливые шаги, коротковатые ноги. Она катила перед собой детскую коляску, смеясь, толкала ее вперед, а потом догоняла. Из коляски торчали две маленькие ручки. Перед подъездом она осторожно взяла ребенка на руки.
В возрасте пятнадцати лет Георг в первый раз влюбился и однажды, придя в другую школу, где как раз проходили «показательные выступления» разных кружков, увидел с верхней площадки лестницы ее. Она стояла внизу, в вестибюле, прислонившись спиной к перилам, с котенком на руках и ласкала его. Это был всего лишь котенок, которого недавно родила кошка школьного завхоза, но Георга насквозь прожгла такая ревность и злость к нему, каких он с тех пор больше не испытывал. И сейчас, увидев, как Франсуаза укутывает ребенка в одеяло, он почувствовал нечто подобное. У него на мгновение даже перехватило дыхание от ревности, и он вспомнил ту сцену с котенком.
Помогая себе ногой, Франсуаза сложила свободной рукой коляску и вошла в подъезд. В груди у Георга медленно вздымалась мутная, тяжелая волна ярости, ширилось непреодолимое желание ударить ее, причинить ей боль, вдребезги расколотить что-нибудь. Он расплатился и перешел улицу. «Фран Крамер, шестой этаж, вход Б». Дверь подъезда была открыта. На лестничных площадках громоздились велосипеды, детские коляски, картонные коробки, полиэтиленовые пакеты с мусором. Рядом с дверью «6 Б» стояла прислоненная к стене коляска. Георг позвонил.
— Сейчас!
Георг слышал, как она отставила в сторону стул, прошла к двери, навесила цепочку и отодвинула задвижку. Где-то в глубине квартиры плакал ребенок. Дверь приоткрылась, он увидел цепочку и лицо Франсуазы, до боли знакомое и ненавистное лицо обиженной турецкой девочки.
Ударом ноги он распахнул дверь, сорвав цепочку. Франсуаза попятилась назад, прижалась к стене, держа руки перед грудью, словно защищаясь. Первое, что ему бросилось в глаза, были ее жирные волосы и пятно на блузке. Он привык видеть ее ухоженной и элегантной.
— Ты?..
— Да, я.
Он вошел в маленькую прихожую и закрыл за собой дверь.
