Был ли он богом? Казалось, что был.Он выглядел, как человек.Но был сильным сверх меры,Его знание казалось безграничным,Он не знал страха,А его могущество…
Но даже великие могут трепетать от ужаса.Даже великие могут пасть.
Последний завет ГодрельЗаря украсила небо розовой сахарной глазурью, и солнце начало свое восхождение на гору. По обе стороны дороги толпились люди – весь Терравин высыпал, чтобы посмотреть процессию, открывавшую святые дни. Над толпой висела тишина, исполненная благоговения, как если бы сами боги стояли среди нас. Как знать, может быть, они и стояли.
Праздник Избавления начался. На дороге стояли десятки женщин, девушек, девочек, старых и юных, одетых в лохмотья. Они держались за руки, готовые возглавить шествие.
Все Первые дочери Терравина.
Берди и Паулина были среди них.
В Сивике такую же процессию из года в год возглавляла моя мать – наверное, возглавляет и сегодня. В такой же процессии из года в год шла и я, в нескольких шагах от мамы, потому что мы с ней были Первыми дочерьми королевства, благословенные более прочих, наделенные самым могущественным даром.
Такие процессии, где-то многолюдные, где-то состоящие из горстки верующих, проходили в городах, деревнях и селах по всему королевству Морриган. Я всматривалась в лица Первых дочерей – полных ожидания, надежды, уверенности, любопытства. Одни предполагали, что обладают даром, другие знали, что у них дара нет, хотя и надеялись, что он может прийти, – такие занимали свои места в процессии просто потому, что иначе и быть не могло. Такова традиция.
Жрецы прокричали последний раз, призывая всех Первых дочерей, которые еще не вышли на дорогу, выйти и присоединиться ко всем. Рядом со мной в толпе стояла Гвинет. До меня донесся ее вздох. Я опустила голову.
А потом началось пение.
Песня Морриган то звучала громче, то затихала на нежных тихих нотах, мольба к богам направить, указать путь, хор благодарности за их милосердие.
Все мы – тоже в лохмотьях, с урчащими после дня строгого поста желудками – пристраивались к процессии и, следом за Первыми дочерьми, двигались к Сакристе для совершения священных таинств, благодарения и молитвы.
Я думала, что Рейф и Каден не придут. Берди сегодня не готовила завтрак из-за поста, а на чердаке над хлевом было тихо. Но перед самой Сакристой я заметила обоих в толпе. Гвинет тоже их рассмотрела. Все шли, опустив головы, слышались только голоса поющих, но она пробралась ближе ко мне и шепнула «Они здесь», как будто бы их присутствие было не меньшим чудом, чем явление богов, избавивших от гибели священный остаток, Выживших. Возможно, так оно и было.
Вдруг Гвинет ускорила шаг и догнала малышку Симону и ее родителей. У матери Симоны волосы были щедро сдобрены сединой – соль с перцем, а голова отца и вовсе была белой, как снег. Мне показалось необычным, что эти пожилые люди – родители такой маленькой девочки, но иногда небеса посылают нам дары, каких не ждем. Держа Симону за ручку и кланяясь у нее над головой, женщина за что-то горячо благодарила Гвинет. Дальше они пошли вместе. Я обратила внимание на то, что даже малышке Симоне, всегда так нарядно одетой, что я невольно обращала на это внимание, встречая ее в городе, родители умудрились найти какие-то обноски и лохмотья. А потом, шагая в нескольких шагах позади, я впервые заметила, что красноватые завитки на головке девочки только чуть светлее, чем рыжие локоны Гвинет.
Мы подошли к Сакристе, и толпа разделилась. Святилище было просторным, но не настолько, чтобы вместить весь Терравин вкупе с многочисленными гостями, приехавшими в город на праздник. Люди старшего поколения и Первые дочери были приглашены внутрь, остальным было предложено занять места снаружи, на лестнице, на площади перед входом, во дворике с гротом или на кладбище – жрецы читали обряды всюду – так, чтобы было слышно каждому. Толпа поредела, люди подбирали места, где им предстояло провести в молитвах большую часть дня. Я держалась поодаль, надеясь, но Рейф и Каден скрылись из виду. В конце концов, я побрела к кладбищу – единственному месту, где еще можно было преклонить колени.
Расстелив свой коврик, я поймала на себе взгляд жреца, стоявшего на верхних ступенях входа в Сакристу. Не сводя с меня глаз, он ждал. Я не знала его. Мы никогда не встречались, но Паулина провела так много времени в Сакристе – как знать, может, она что-то ему сказала. Но, даже если она и разгласила на исповеди нашу тайну, я знала, что жрецы связаны клятвой хранить молчание. Жрец продолжал сверлить меня взглядом и, когда я опустилась на колени, начал чтение священного текста, повествующего вначале об истории уничтожения.
Мне была известна эта история. Я знала ее наизусть. Как знали все в королевстве. Чтобы не повторять ошибок прошлого, мы должны помнить свою историю, передавая от отца к сыну, от матери к дочери, ибо хватит и одного поколения, чтобы навек утратить историю и истину. Историю рассказывали в каждой нищей лачуге, в каждом скромном домике, в каждом богатом дворце, старшие передавали ее младшим. Реган любил рассказывать ее мне и часто делал это, причем у него версия была куда более пикантной, чем мамина, в его рассказе реками лилась кровь, кипели сражения, рыскали хищные звери. Тетушка Клорис обильно приправляла свою версию темой смирения, а тетушка Бернетта всегда делала акцент на приключениях во время избавления – но в общем и целом это была одна и та же история, и она не отличалась от той, которую рассказывал нам сейчас жрец.
Древние возомнили, что не уступают богам, они гордились властью над небом и землей. Их приказам повиновались ночь и день; они летали под небесами; они шептали, и эхо разносило их голоса над вершинами гор; они гневались, и земля сотрясалась от страха…
Я пыталась сосредоточиться на сюжете, но стоило жрецу произнести слово страх, мысли перескочили на мои собственные страхи. Я снова видела остановившийся взгляд окровавленной марионетки, который преследовал меня во сне всю прошедшую ночь. Он шипел мне: Ни слова, молчи. Даже во сне я отказывалась повиноваться и звала на помощь. Послушанием я не отличалась.
