И я попирал дол кровавыйИ я в сонме храбрых, у шумных огней,Наш стан оглашал песнью славы?Давно ль?.. Но забвеньем судьба меня губит,И лира немеет, и сабля не рубит…
Мятеж, вспыхнувший в Польше, вызвал его, однако же, еще раз на ратное поле. 12 марта 1831 года он прибыл в главную квартиру русской армии и тронут был до глубины души приемом, который ему сделали. Знакомые и незнакомые, старые и молодые, офицеры и солдаты – все приветствовали его с нескрываемой радостью. Через десять дней он был уже в Красноставе, где кочевал порученный ему отряд – Финляндский драгунский полк и три полка казаков. С этим летучим отрядом он берет приступом город Владимир-Волынск и усмиряет этим мятеж, охвативший Волынь и Подолию. Затем он командует передовыми отрядами в корпусе Ридигера, сначала в окрестностях Люблина, потом за Вислой, между Варшавой и Краковом.
За приступ Владимира Дибич представил Давыдова к ордену Святого Георгия 3-й степени; но этой награды он получить не удостоился. Чин генерал-лейтенанта, Аннинская лента и Владимир 2-й степени – вот последние боевые награды его. Окончилась война, и Давыдов снова в Москве, на родине, в кругу своего семейства, снова за литературным трудом.
В это время он ведет обширную переписку с Вальтером Скоттом и обменивается с ним подарками. Английский романист прислал ему свой портрет; Давыдов, не считая приличным отплатить тем же, отправил ему куртинскую пику и персидский кинжал, отбитые им вблизи Эривани, и черкесский лук с колчаном, наполненный стрелами, который ему удалось добыть проездом через Кавказскую линию. Но Вальтер Скотт сам приобрел гравированный портрет русского партизана – «черного капитана», как звали его в Англии. «Портрет этот, – писал Давыдову Вальтер Скотт, – висит в моем кабинете оружия, над предметом весьма для меня драгоценным: это меч, завещанный мне предками, который в свое время не оставался в праздности, хотя три последние миролюбивые поколения нашего племени и вели жизнь спокойную».
Пушкин, Жуковский, Языков, Вяземский и многие представители русской литературы находились с Давыдовым в дружеской переписке. Посылая ему историю Пугачевского бунта, Пушкин писал ему между прочим:
Тебе, певцу, тебе, герою!Не удалось мне за тобою,При громе пушечном, в огне,Скакать на бешеном коне.Наездник смирного пегаса,Носил я старого ПарнасаИз моды вышедший мундир…Но и на этой службе трудной,И тут, о, мой наездник чудный,Ты мой отец и командир.Вот мой Пугач: при первом взглядеОн виден: плут, казак прямой;В передовом твоем отрядеУрядник был бы он лихой!
Наступил 1839 год. Россия готовилась к торжественному открытию Бородинского памятника. Давыдов не остался равнодушным к этим приготовлениям. Он подал государю записку, в которой убедительно просил перенести тело славного князя Багратиона, покоившегося в селе Сима Владимирской губернии, – или на Бородинское поле, или в Александро-Невскую лавру, где лежит Суворов. «В первом случае, – писал Давыдов, – великая жертва сочеталась бы с великим событием; во втором – знаменитый питомец лег бы возле великого своего наставника». Император Николай вполне оценил эту мысль и приказал перенести прах Багратиона на берега Колочи, на то место, где герою суждено было в последний раз помериться с врагами России. На Давыдова возложено было сопровождать гроб князя на Бородинское поле. Но Провидение не судило ему, однако, дожить до этой торжественной минуты. За несколько месяцев до открытия памятника, 22 апреля 1839 года, он неожиданно скончался в своем имении в Верхней Мазе Сызранского уезда Симбирской губернии.
Торжество на Бородинском поле происходило без него.
Так без тебя торжествовалаРоссия день Бородина,И в час молебствия, когдаСвоих защитников считала, —«Еще одним их меньше стало», —Сказала с грустию она.
Так писала о нем графиня Ростопчина. Жуковский также посвятил ему строфы в своей известной «Бородинской годовщине»:
И боец, сын Аполлонов,Мнил он гроб БагратионовПроводить в Бородино…Той награды не дано:В миг Давыдова не стало!Сколько славных с ним пропалоБоевых преданий нам!Как в нем друга жаль друзьям!
Давыдов представлял собой необыкновенный пример служения отечеству вполне бескорыстного. «Мир – и о Давыдове нет слуха; но повеет войной – и он уже тут, торчит среди битв, как казацкая пика». И в этих немногих словах вся характеристика Давыдова.
XII. В КАРАБАГЕ
Победоносный отряд Паскевича, нанесший поражение персиянам под Елизаветполем, быстро двигался вперед по следам бегущего неприятеля. От Тер-Тера, – пункт, с которого началось прослеженное русскими движение Аббас-Мирзы навстречу Мадатову, – войска, как занес в свой путевой журнал Паскевич, делали по тридцать и тридцать пять верст в сутки. Персияне нигде не встречались. Они бежали с такой быстротой, что 18 сентября были уже за Араксом. Но в разоренной пребыванием шестидесятитысячной армии Аббас-Мирзы и обезлюдевшей стране отряд не находил достаточного продовольствия и терпел весьма ощутительный недостаток в удовлетворении первейших потребностей.
