Самуэль
Стало жарче.
Моя комната находится с южной стороны, и уже в семь утра здесь душно и жарко. Я просыпаюсь весь в поту.
Вылезаю из кровати и включаю мобильный. Только минутку, говорю я себе.
Просматриваю «Инстаграм». Застываю при виде фото Александры. На первом плане – огромный бокал с коктейлем. Она улыбается, закрывает один глаз и большим и указательным пальцами изображает «О».
«Снова свободна» – подписано внизу.
Пятьдесят два лайка.
Я со всей дури бью кулаком в стену.
Какого хрена свободна? Разве можно так писать? У нас же не было отношений.
Это просто невыносимо сидеть в этом сумасшедшем доме без связи с внешним миром. Ни коммент нельзя оставить, ни эсэмэс послать.
Словно меня не существует.
Делаю глубокий вдох и пытаюсь успокоиться. Проверяю сообщения.
Ничего.
Пульс становится ровнее.
Все будет хорошо, говорю я себе. Мама заберет деньги, а потом я отсижусь где-нибудь, пока Игорь не успокоится или не свалит за границу.
А Александра пусть идет к черту.
Выключаю телефон и кладу на тумбочку. Подхожу к окну и дергаю выцветшую штору за шнурок. Она взлетает вверх, я открываю окно, вдыхаю запах вереска и сосны и смотрю на море, простирающееся внизу. Островки словно парят над поверхностью воды, на фоне неба вырисовывается маяк. Где-то вдалеке слышны крики чаек и шум моторки.
Больше ничто не нарушает тишину.
Оставив окно открытым, я натягиваю джинсы и футболку и на цыпочках спускаюсь вниз по лестнице в коридор так тихо, как только могу.
Проходя мимо комнаты Юнаса, я слышу какой-то звук.
Сперва думаю, что он снова издает те странные звуки, похожие на стоны, но потом понимаю, что там внутри кто-то плачет.
Ракель.
От ее всхлипов у меня сжимается сердце. Столько горя и безнадежности слышно в этом плаче. Столько страданий в каждом всхлипе, что мне хочется вылететь из дома, схватить мотоцикл и мотать как можно дальше.
Но я остаюсь на месте. И против воли продолжаю слушать.
Слышно, как она что-то говорит или бормочет. Неразборчиво, но мне удается расслышать пару слов.
– Юнас, мой мальчик, я так по тебе скучаю.
Я сглатываю и вытираю пот со лба.
Это чересчур.
Бедняжка Ракель.
Она ведь уже давно знает, что ее сын превратился в овощ. Но при виде этого отчаяния мне становится стыдно за свое поведение. Я ни разу не подумал о том, как тяжело ей приходится.
И тут меня посещает новая мысль: что я могу сделать для нее? Не просто сидеть в комнате с Юнасом и читать эту нудную книгу, а сделать что-то реально полезное.
Что-то, что поднимет ей настроение.
Из комнаты раздается какой-то шум. Я пробираюсь к входной двери, натягиваю кеды и выхожу.
Спускаюсь вниз к воде по деревянной лестнице. Всего шестьдесят семь ступенек, но для меня этот спуск длится целую вечность.
По обе стороны скалы резко обрываются в море, но лестница кажется устойчивой. Она цепляется за гранит и плавно, как змея, спускается вниз по скалам.
Из растительности здесь только узловатые сосны, вереск и мох, растущий в расщелинах скал.
Я замедляю шаг и любуюсь пейзажем. Пинаю камушки на ступеньках и смотрю, как они летят вниз.
На первый взгляд скалы кажутся мертвыми и бесплодными, но, присмотревшись, можно обнаружить, что там кипит жизнь. Лишайники окрасили камни в разные оттенки серого и зеленого. Я пинаю их носом ботинка, и они превращаются в пыль.
Дедушка Бернт говорил, что нельзя этого делать – лишайники образовывались столетиями, а моя нога уничтожает их за минуту.
