Образованные женщины не вполне одобряют, хотя не преминут вспомнить, что все достойные мужи прошлого носили бороды, и они действительно считают, что бородатый мужчина более мужественен; но они спрашивают с улыбкой: «Как же вы сможете поцеловать свою возлюбленную?» Если ответом на этот вопрос послужит остроумная практическая демонстрация, почти любая из них признает, что борода не так уж и нежелательна[316].
Как следует из этого отрывка, в подобных комментариях волосы на лице часто откровенно сексуализируются. Одна история, появившаяся в популярном периодическом издании в 1879 году, примечательна тем, что она упоминает интимную чувственность волос на лице и трепет, вызванный поцелуем усатого ухажера. Две молодых героини жеманно обмениваются репликами:
— Не правда ли, Чарльз Уинтроп чрезвычайно любезен? А какие роскошные усы! И они всегда так изысканно надушены!
— И правда! Но откуда же вам знать об усах Чарльза Уинтропа и их ароматах, если только он не держал их прямо под вашим носом?[317]
Этот вымышленный сюжет (который, кстати, был написан женщиной) находит подтверждение в реальных фактах, свидетельствующих о том, что борода и усы действительно могут восприниматься женщинами как воплощение мужского обаяния. В мемуарах художница Гвен Равера (1885–1957), внучка Чарльза Дарвина, использует рассказы и письма своих матери и тетки, чтобы описать «тех гривастых и бородатых львов, рычавших и трясших своими спутанными половиками» во второй половине XIX века. Равера сообщает, что ее тетка «с гордостью писала» о «необычно длинной густой бороде» дяди Ричарда и что ее «мама все еще думала, что обильная шевелюра мистера Т. [бывшего ухажера] и „приятная мягкая коричневая борода“ были привлекательными»[318]. Поэтому можно с уверенностью предположить, что женщины, так же как и мужчины, подчинялись нормализующей силе этой, как и любой другой, моды и что, как и большинство мужчин, женщины соглашались с тем, что волосы на лице были мужским украшением и обладали собственным шармом.
Можем ли мы делать догадки о причинах появления «Бородатого движения»? Историк Кристофер Олдстоун-Мур полагает, что оно возникло одновременно со сдвигом мужской идентичности, вызванным изменениями в трудовых практиках, феминизацией домашнего пространства и появлением женского движения[319]. В этом контексте бороды можно рассматривать как декларацию мужественности, как провозглашение притязаний на уверенность перед лицом неопределенного перераспределения власти и авторитета. Тем не менее эти выводы ни в коем случае не являются самоочевидными, и, по крайней мере в Англии, время и характер этих масштабных социальных изменений не соотносятся с ростом и спадом популярности бороды и усов. Так, бурная индустриализация, проходившая в начале XIX века, действительно заставляла мужскую рабочую силу перемещаться с сельских полей на городские фабрики, но социально-демографическая группа, в которой бороды впервые стали популярными, принадлежала среднему и высшему эшелонам, той части общества, которую составляли белые воротнички, торговцы и землевладельцы, не переменившие род занятий. Точно так же процесс «одомашнивания» жилого пространства, в ходе которого оно стало пониматься как место комфорта и семейного досуга, находившихся, главным образом, в ведении женщин, был явлением XVIII столетия — эпохи чрезвычайно гладкого бритья и ношения париков. Также и борьба за права женщин разворачивалась, скорее, в конце XIX века, когда бороды фактически вышли из моды. «Новая женщина» была феноменом 1890‐х годов; Закон о собственности замужних женщин, в соответствии с которым замужняя женщина имеет законное право на заработанные деньги, был принят только в 1870 году, а затем в 1882 году был распространен на все имущество, которым она владела, приобретенное или унаследованное. Аналогичным образом, только с принятием Закона об опеке над детьми в 1873 году женщине было разрешено ходатайствовать об опеке над детьми в возрасте до шестнадцати лет в случае развода или расставания. Другие вехи в истории женской эмансипации были столь же поздними. Например, агитация за избирательное право для женщин начала набирать силу с 1872 года, когда было создано Национальное общество женского избирательного права, но оставалась довольно неэффективной и легко игнорировалась широкой общественностью, пока свою деятельность не начали Миллисент Фосетт и семья Панкхерст двадцать-тридцать лет спустя. Полное избирательное право женщины получили лишь в 1928 году. Таким образом, все эти знаменательные события, а также сопровождавшие их всплески общественных дискуссий и споров явно происходили после распространения моды на бороды и пика их популярности. Что примечательно в хронологии «Бородатого движения», так это то, что его пик на самом деле совпал не с ростом эмансипации женщин, а с десятилетиями максимального разрастания их юбок. Мода на бороды совпала с модой на кринолины (ил. 4.13). Если между этими явлениями и существуют какие-то причинно-следственные связи, то, похоже, они заключались в стиле, а также в раздутой самоуверенности и экспансионистском мировоззрении британцев середины Викторианской эпохи, а не в политике или принципах изменений мужской идентичности.
