Трепещи, о незадачливый путник! Отмеренные тебе дни сочтены, ведь по следам твоим движется в ночи страшное чудовище, одолеть которое ты не в силах. Ибо связь ваша нерасторжима, берет начало свое она в глубине гнилостных вод и питается жизнью твоей.
По крупицам наполняясь силой, существо вскоре перестанет скрываться от солнца. И тогда его начнут замечать люди. Оно вселит страх в их сердца, но страх этот будет напрасен. Ибо у монстра, порожденного Седой Долиной, есть лишь одна цель. И это-ты, путник.
(отрывок из «Записки старого Боэля. Том четвертый») Весь оставшийся день на душе у Эллери было неспокойно.
Девушка участвовала в обычных дворцовых развлечениях, вела неторопливые беседы с главным королевским советником, но мысли ее были далеко.
Она находилась там — за сотни миль в чужом дворце, где, быть может, именно в этот миг на знакомую темноволосую голову чьи-то руки осторожно опускали тяжелую корону.
Принцессе так хотелось бы присутствовать при этом моменте, хотелось видеть, как Сапфо поднимается с колен уже не простым наемным воином, а полноправным властителем земель, принадлежавших ему по праву рождения. Слышать, как громко звучит музыка, и многочисленные придворные торжественно приветствуют своего нового короля.
Эллери не сомневалась, Бродяга станет замечательным правителем. Но сердце девушки щемила какая-то иррациональная тоска. Словно оно грустило по тому, чего никогда и не имело.
В том же настроении она пребывала и на следующий день, когда рассеянный полет ее мыслей был прерван весточкой от подруги.
«Моя милая Эллери», — торопливые буквы лезли друг на друга, складываясь в слова. Да, в этом почерке была вся Дария — летящая, вечно куда-то спешащая и стремительная. «Я только что узнала о смерти твоего несостоявшегося супруга. И да осудят эти слова все учителя нравственности, коими в большом количестве окружил меня папенька, но я смею поздравить тебя с понесенной потерей! Быть может, теперь-то Гидеон найдет тебе жениха помоложе да посимпатичнее. Целую, жду в гости, Дария».
Усмехнувшись, Эллери отправила записку к многочисленным собратьям — таких посланий у нее скопилась уже целая куча. Девушка отчего-то предпочитала не выбрасывать их, в моменты грусти по подруге иногда перечитывая. В большинстве из посланий Дария просто описывала свои дни, уделяя большое внимание балам и приемам, а также посещавшим их гостям. В последнее время очень часто среди них упоминались два брата — сыновья старого седого короля, который с детства вызывал у обеих девушек беспричинный страх. Детьми они часто играли все вместе — два брата и две подруги — когда Эллери приезжала навещать Дарию, но, повзрослев, девушка уже не сталкивалась с молодыми принцами. Сейчас, повстречайся она с ними случайно, наверное, и не узнала бы вовсе. Но судя по месту, занимаемому в описаниях подруги, кто-то из них двоих умудрился вызвать к себе повышенный интерес. Впрочем, увлечения Дарии сменялись так же часто, как и ее настроение, поэтому Эллери не спешила с выводами.
Не прошло и нескольких дней после события, так круто изменившего ее, казалось бы, уже определенную судьбу, когда однажды привычный ход жизни был нарушен внезапным визитом служанки. Эллери только успела переодеться после прогулки с братом, когда, низко поклонившись, смешная конопатая девчонка торжественно проговорила:
— Король требует Ее Высочество к себе.
Эти визиты в его кабинет давно стали привычны.
Принцесса шла знакомыми коридорами, стены которых были увешаны многочисленными портретами предков, большинство которых она и не помнила. Остановилась она лишь у последнего — оттуда с мягкой улыбкой на нее смотрела красивая женщина, чьи черты лица были так похожи на ее собственные. Зеленые глаза лучились любовью, непослушные кудри были забраны в высокую прическу, открывавшую тонкую шею. Ряд крупных жемчужин подчеркивал белизну сияющей кожи, в ушах ее также светились белоснежные округлые капли. Королева признавала только жемчуг, отказываясь носить какие-либо другие украшения, поэтому в детских воспоминаниях Эллери прохладные бусины жемчуга были неразрывно связаны с образом матери.
С любовью коснувшись шершавого полотна, девушка на миг прикрыла глаза, вознося короткую молитву. Это стало своеобразной традицией — касаться маминого портрета перед каждым разговором с отцом, особенно когда она не знала, что именно должно было стать темой беседы. Не помогла эта молитва лишь однажды — когда король призвал ее к себе, чтобы сообщить, что она выходит замуж.
