Как хочешь, так суди,И хоть сто раз твердиИ важно и спесиво,Что это-де не дивоИ что, дескать, за статьПо воздуху летать?Рассказы не доводы,Сиденка не походы,Трубить легко в кулак;А я скажу вот так:Тому, в ком духу мало,Конечно, не пристало;И ты, кто нам кричишь,Что чуда в том не зришь,Коль хочешь непременно,Твоим чтоб несомненноМы верили словам,Попробуй съездить сам.
С истинным почитанием навсегда пребываю, и проч.». Не созвучна ли поэтика пассажа «ретрограда» Шишкова знаменитому и в свое время новаторскому горьковскому рефрену «Безумству храбрых поем мы песню!»? Или удивительно точной поэтической формуле А.А. Вознесенского: «Небом единым жив человек»?..
Видно, что наш герой после полета перестал предаваться унынию, сохраняя свойственное ему присутствие духа. Мемуарист С.П. Жихарев в своем «Дневнике чиновника» подробно описывает вечер, состоявшийся в мае 1807 года в московском доме Г.Р. Державина, на коем присутствовал и наш «известный остряк и знаменитый рассказчик Сергей Лаврентьевич Львов». Он предстает здесь «пожилым генералом с двумя звездами, с живой умной физиономией и насмешливой улыбкой». Воспоминания Жихарева доносят до нас замечательное словесное искусство и тонкий юмор Львова: «За ужином Сергей Лаврентьевич не истощался в рассказах, – свидетельствует он, – и если б у меня память была вдвое лучше, то и тогда бы я не мог запомнить половины того, что говорил этот в самом деле необыкновенно красноречивый и острый старик. То разъяснял он некоторые события своего времени, загадочные для нас; то рассказывал о таких любопытных происшествиях в армии при фельдмаршалах графе Румянцеве и князе Потемкине, о которых никто и не слыхивал; то забавлял анекдотами о причине возвышения при дворе многих известных людей и неприязненных отношениях, в которых они бывали между собою, и все это пересыпал он своими замечаниями, чрезвычайно забавными, так что умел расшевелить самих Державина и Шишкова, которые, кажется, от роду своего не смеялись так от чистого сердца».
Рассказ о нашем герое был бы неполон, если бы мы не упомянули о том, как некогда Екатерина II спасла его от неминуемой опалы. Произошло это сразу же после смерти Потемкина-Таврического, когда скорбь по нему осиротевшего Львова была еще очень остра. (А надо сказать, Сергей Лаврентьевич платил ему любовью и преданностью: он не покинул своего покровителя в его последний час и был рядом с ним на пыльной степной дороге по пути из Ясс к Николаеву). Шел званый обед, на котором присутствовало множество гостей, но Львов, погруженный в тяжелые думы, не обращал ни на кого внимания и мрачно молчал. В подобном расположении духа генерал (как некогда и Потемкин) имел обыкновение кусать ногти на руках. Это почему-то очень сильно раздражило сидевшего против него графа А.И. Моркова (1747−1827), человека весьма скандального и злого. А Морков, надо сказать, вошел тогда в особую силу, ибо был членом Иностранной коллегии и любимцем последнего фаворита императрицы князя П.А. Зубова. Этот граф тоже слыл записным остроумцем и, по словам П.А. Вяземского, «славился бритвенным своим языком и обращением до заносчивости невежливым». А князь А.А. Чарторыйский утверждал, что все «его слова были едки, резки и неприятны». Можно себе представить, как больно ранили беззастенчивые подначки и колкости Моркова, если даже видавший виды генерал Львов вспыхнул, вышел из себя и в сердцах запустил в голову обидчика тарелку из-под супа. Воцарилась гробовая тишина, а граф, вскочив из-за стола, как ошпаренный, помчался жаловаться на Львова к своему покровителю Зубову. Последний, призвав к себе генерала, гневно спросил, как мог он покуситься на такое дерзновение и, не услышав вразумительного ответа, выгнал его вон.
