В миг полного затишья перед порывом ветра
Плоть в постели умиротворив, мы лежим.
Что я отдал или вы получили —
Это оттесняет в сторону в сторону клюв ворона,
Призрачный вздох окровавленной голубки?
Жестокость. Ричард отнесся к слезам Надин вовсе не бездушно. Когда она вернулась, он старался не обращать внимания на ее слова и даже на слезы, но они обжигались, ведь в этот раз он и его обстоятельства сделали ее прискорбно виновной и дали ему такую власть, какой он не знал прежде.
Прошлой ночью они занимались любовью. Сегодня поздним вечером, прервавшись, оставив бумаги ждать, сдержав рвущиеся наружу слова, он нетерпеливо снова накинулся на нее, стремясь излить обе страсти, но добившись только нервного истощения.
– Пожалуйста, прости, что я тебя тогда покинула, – сказала она, когда они успокоились, а стрелки часов молча подползли к двадцати трем. – Я была испугана. Не по твоей вине. Это все Голдсмит. Так нас подставил. Почему его не нашли и ничего с ним не сделали?
Что она имела в виду – «не поймали и не откорректировали» или «не поймали и не пытали»? Возможно, это уже произошло. Может быть, уже сейчас Голдсмит пребывал под венцом, в осознанном сновидении, кошмаре душевной боли, поднятой из колодца его собственного прошлого. Сначала душевная боль, затем физическая. Всего несколько секунд, или минут, или, возможно, в его случае, принимая во внимание масштабность преступления, час, всего час за восемь смертей. Ричард не знал, хочет ли, чтобы так и было. Способен ли он на самом деле желать такого кому-либо, тем самым одобряя действия селекционеров и их подражателей?
Говорили, будто коррекция ничего не значит для тех, кто побывал под венцом. Они уже подверглись своего рода коррекции. Говорили, что недавние технические достижения позволяют селекционерам проникнуть внутрь и приманить, вытащить наружу ту самую глубоко спрятанную личность, которая фактически и совершала грязные поступки и которая обычно остается неактивной безучастной, пока пребывающий в сознании несчастный ублюдок терпит всю боль; благодаря этому страдать будет та часть Голдсмита, которая на самом деле держала вожжи во время убийства, не только человек, едущий сейчас на лошади. И эта часть Голдсмита-убийцы не захочет жить с воспоминанием о боли и самоустранится, дав другому свободу, из-за часа пустоты и ужаса и еще чего-то…
Так говорили.
– Все в порядке. Молчи, – сказал Ричард. Изливая в нее семя в этот раз, он вскрикнул, и голос его был хриплым. Напугал ее этим.
Незаписанные слова все еще всплывали в его голове.
Когда она уснула, он встал и пошел к столу. Посмотрел на бумаги, взял стираемую ручку и оглянулся, повернулся обратно, сел и написал:
Трудности в моей жизни моей прежней личности создавала эта слава, окутывавшая меня грязным туманом. Сквозь эту славу я не видел, кто я. Черный, непроницаемый, этот туман защищал меня от чистого света любой способности, какая была во мне. Я видел Энди, блистательную и полную женского очарования, и видел, что она часть этой ловушки, часть славы, этакое социальное антитело, вцепившееся прикрепившееся к моим талантам. Я не мог от нее избавиться, она была нужна мне. Она шла передо мной по внутреннему парку Комплекса виляя задом покачивая длинными волосами милая улыбка денег улыбка славы как я мог освободиться от нее? Она могла затянуть свой Она могла уговорить меня при любом настрое. Даже сейчас. И все прочие молодые красавицы, привлеченные, как мотыльки, моим пламенем.
Ричард осторожно положил ручку и нахмурился. Не это он хотел сказать. Но он не вымарал и не выбросил. В его голове звучал голос, похожий на голос Голдсмита, и он говорил все это и уверял, что, даже если это неправда, скоро оно станет правдой.
24
Мартин Берк устроился в кровати со старой книгой в руках, молоко и печенье на прикроватной тумбочке, и притих, прислушиваясь к последним шорохам и морскому шепоту всех своих индивидуальных способностей талантов перекатывающихся туда-сюда по берегу самосознания.
