Как долго, как долгоЯ ехал с войны,И то почему-тоНе с той стороны.Фанерный баульчик,Селедка залом,Всех тише в вагонеСижу за столом.Казенный билетДо родительских мест,Все как у солдат,Но столицаВ объезд.Орехово-Зуево,Повременя,Вздохнет и в ЕгорьевскОтправит меня.По литеру едуВ далекий Ростов,С Урала, с повала –Вот с этих фронтов.Со справкой,А все жеИ с чувством вины,Что очень уж долгоЯ еду с войны.
Вот уж что впилось в меня навсегда, так эти пять селедок сорта «залом астраханский», выданных мне вместе с литерным билетом на дорогу домой. Куда домой, ведь никакого дома на земле у меня пока еще нигде не бывало! Были съемные углы, казармы, окопы, тюремные камеры и карцеры, бараки и пересылки.
Залом астраханский просачивался сквозь три газеты, в которые я его обернул, и был вкусен до того, что его было как-то жалко есть. Я как бы предчувствовал, что вскорости рыбка эта исчезнет со стола, думаю, даже кремлевских приемов. Куда она исчезла, кому она мешала, в какой Красной книге потерялись ее следы? Ведь была же не только во времена «Сказки о золотой рыбке», а только что, на затерянном в тайге продскладе ГУЛАГа! Но нет ее, а то, что продается в магазинах под этой фамилией – оно даже не однофамилица селедки залом! Так пусть здесь будет ей памятник, в этой книге, как сгинувшему с лица земли динозавру.
Прощай навсегда, несговорчивый с людьми север – поезд везет меня на юг, по Уралу, насквозь пропахшему ядовитыми запахами Кизиловских терриконов; пустой поезд, в нем начинался путь в новую жизнь редко освобождавшихся узников усольских лагерей – из тайги, которую рубить не вырубить еще триста лет при любом старании каждой следующей администрации добавлять лесорубов. В этом поезде я еще зэк.
А вот в следующем, из Перми в Москву, я очень стараюсь почувствовать себя бывшим зэком: я нарезаю свой залом и угощаю соседей по плацкартному, довольно уютному, а мне, после барака, кажущемуся верхом комфортности вагону (читай стихотворение). У меня и челочка каким-то образом выращена к свободе, и прикид на мне – вельветовая курточка на молнии, и речь моя старательно избегает привычного мне за шесть лет «бля буду».
Народ в вагоне – сплошь новые люди, изменилась одежда, разговор, на девушках – ботиночки с меховой опушкой. Я все это вбираю, и девушки кажутся мне сплошь красавицами. Какое все же счастье – родиться с нормальными запросами, что бы там ни утверждали модные сейчас опровергатели божеского устройства мира.
Еду к маме, прожившей на Украине удивительным образом всю немецкую оккупацию, да так там и застрявшей, в какой-то ни на одной карте не значащейся Кураховке, на юг, через Москву. Но перед городом Орехово-Зуевом кондуктор возвращает мне мой билет – филькину грамоту и объявляет, что мне придется выйти и пересесть на поезд, идущий в Егорьевск, а далее пересесть на поезд, идущий в Воскресенск, и таким хитроумным способом объехать Москву вокруг, чтобы не дай Бог, я, не пересевший в эти поезда, прямо на Курском в Москве не совершил бы террористического акта. Вот какие умники работали в Москве, в Главном управлении лагерей.
И вполне возможно, что стол этого иезуита стоял рядом со столом того, другого, придумавшего инструкцию – подарить мне мои заветные 92 дня лишней свободы.
Я люблю выходитьНа железнодорожных вокзалах,Чтобы был позадиНе антихристов этот полет,А березовый лес,И колесная пляска на шпалах,И туман, как в парной,Над непуганой сонью болот.Продолжается жизнь,И первейшая необходимость,Чтоб ее непрерывностьЖурчала и била ключом!И в купе, за чайком,Четырех человек совместимостьУвлеченно, по-детски,Говорит ни о чем.
Сторонний человек
Конечно, мне не удалось – да я нарочно и не строил ее – построить стену между собой и властью. Конечно, и меня иногда увлекала романтика военного подвига и всяких комсомольских затей. Но если бы судили конформистов, моего имени даже самым последним не было бы в списке подсудимых; и мне до сих пор не верится, что эти, под красными знаменами, всё менее горластые, всерьез, а не по инерции заражены радиацией коммунистического энтузиазма. Мне кажется, что они по существу выходят на поминки по ушедшей молодости. Мы простим их в прощеное воскресенье.
