Книга День ангела - Ирина Муравьева

Лондон, 1935 г.

Хорошо, что я так тяжело и долго болею. Хорошо, Лиза! Температура спала, но даже представить себе не могу, что поднимусь с постели. Голова кружится, и я вся мокрая как мышь. Не помню даже, что я успела написать тебе прошлый раз. Наверное, что мы живем пока у тетки и мои отношения с Патриком таковы, что я буду перебираться в Париж и искать там работу.

Наш отъезд из Москвы был похож на бегство. После той ночи, которую я провела у Дюранти, мы с Патриком почти не разговаривали. Он не догадался, что я не ночевала дома, потому что сам бродил по улицам почти до полудня. Вернулся и спросил меня, собираюсь ли я возвращаться с ним в Лондон или остаюсь здесь, в России. Он казался почти спокойным, только не смотрел на меня. Я сказала, что еду с ним в Лондон. Мы не обсуждали, будем ли мы вместе или разведемся, не говорили о том, что произошло, мы оба были какими-то словно прибитыми, окоченевшими.

Я заболела уже в дороге, но превозмогала себя и окончательно свалилась на второй день приезда. Лиза, ты не поверишь, но я обрадовалась, когда температура поднялась до сорока и врач сказал, что я перенесла на ногах инфлюэнцу, которая перешла в пневмонию. В жару мне казалось, что я уплываю по какой-то бесконечно длинной огненной реке. Патрику пришлось за мной ухаживать, хотя я повторяла, что мне ничего не нужно, только пить. Но он вставал по ночам, чтобы переодеть меня в сухую сорочку, поил – есть я не могла совсем – и почти на руках доволакивал меня до уборной. Короче, он меня выходил, хотя я его и не просила об этом. Как только температура спала, он начал убегать из дому, ссылаясь на то, что ищет работу. Спит он в гостиной на диване, но тетка, кажется, еще ни о чем не догадалась. Странно, Лиза, но я почти совсем не думаю о том, что меня ждет, не строю никаких планов, зато постоянно вспоминаю Москву, снег, холод, темноту, нашу жизнь там и, конечно, Уолтера. Вернее сказать, он все время со мной, врос в меня, и я уже перестала сопротивляться. Я так и не видела его после ночи, проведенной в его доме, и даже не знаю, сказали ли ему, что мы собираемся уезжать. Наверное, сказали, но он не позвонил мне. Даже не позвонил!

Сейчас почти два часа дня. Я только что проснулась. Смотрю на все вокруг, как будто вижу впервые: вот дерево за окном, еще не позеленевшее, хотя уже наступает весна, и Патрик сказал, что на газонах появились первые крокусы. Из ствола этого дерева во все стороны вылезают толстые ветви, они словно разворотили ствол изнутри, прорвали его кожу и вылезли только для того, чтобы увидеть небо. Все они устремлены вверх, даже самые короткие и кривые. А какое небо, Лиза! Свободное, голубое! Все время хочется плакать. Жалко себя, нашей жизни с Патриком, самого Патрика, которого я, оказывается, совсем не так любила, как нужно любить. Не знаю. Мне казалось, что нам с ним так хорошо вместе, и даже в голову не приходило, что все это неправда, что любят не так, и близость, которая была у нас с Патриком, – совсем не то, что мне нужно. Мне иногда кажется, что судьба перепутала: он должен был быть моим сыном, а не мужем. Вчера я поднялась с постели, пошла на кухню налить себе чаю, тетки дома не было, а он спал в гостиной на диване, коротком и неудобном, на котором ему нужно подгибать под себя ноги, чтобы уместиться. Я стояла над ним и смотрела. У него такое беззащитное лицо во сне, уставшее и немного обиженное, словно у ребенка, который не понимает, за что его наказали. Пока я болела, Лиза, я все время чувствовала, что это – мой самый родной на свете человек. Даже и представить невозможно Уолтера, который бы вставал по ночам, чтобы дать мне напиться и переодеть меня в сухое, не говоря уж о том, чтобы доводить до уборной и ждать, пока я выйду оттуда. Да я и сама ни за что не хотела бы, чтобы Уолтер увидел меня такой: бледной, непричесанной, с растрескавшимися губами. У него бы сразу же прошла вся любовь! Господи, что я говорю! Какая любовь? Это «голод», как он тогда сказал. Да, это голод. И у него, и у меня.

Ты знаешь, чего я боюсь больше всего на свете? Боюсь остаться в пустоте. Без никого. Если Патрик уедет сейчас (о чем он все время говорит!), наступит пустота.