…все дальше на север гнали меня эти негодяи, пока вся земля вокруг не стала белой. Дома там строят из костей грифонов, а морозы до того сильны, что, когда дикие волосатые туземцы говорят, слова замерзают в воздухе, и собеседники только весной узнают, что же было сказано.
Я продрог насквозь от копыт до мозга костей и часто думал о родных краях, которые представлялись мне уже не грязной дырой, а раем, где жужжали пчелы, скотина радостно гуляла в лугах, а мы с моими товарищами-пастухами пили на закате вино под оком вечерней звезды.
Раз ночью – а ночь в тех местах длится сорок суток – негодяи развели огромный костер и плясали, вводя себя в транс, а я перегрыз веревку и убежал. Много недель я брел одиноко в звездной темноте и наконец добрался до места, где заканчивается природа.
Небо было черно, как стигийская крипта, в океане плавали туда-сюда исполинские плоты голубого льда, и в воде меж ними я вроде бы различал склизких созданий с огромными глазами. Я взмолился, чтобы мне превратиться в храброго орла или мудрую сильную сову, однако боги молчали. В холодном свете луны я медленно переставлял по мерзлой земле копыто за копытом и по-прежнему надеялся…
Корея
1952–1953 гг.
Зимой из выгребных ям поднимаются сталагмиты замерзшей мочи. Чтобы отапливать меньше бараков, китайцы переводят британцев к американцам. Блюитт ворчит, что они и так набиты как сельди в бочке, однако у Зено трепещет сердце. Они с Рексом встречаются глазами, и вскоре их соломенные тюфяки уже лежат рядом у стены. Каждое утро Зено просыпается с мыслью, что Рекс рядом, и сознает, что им обоим никуда отсюда не деться.
Каждый день, когда они взбираются по обледенелым холмам, ломают и собирают хворост, Рекс, словно подарок, преподносит очередной урок.
Γράφω, графо – царапать, рисовать или писать. Корень слов «каллиграфия», «география», «фотография».
Φωνή, фоне – звук, голос, язык. Корень слов «симфония», «саксофон», «микрофон», «мегафон», «телефон».
Θεός, теос – бог.
– Поскреби известные тебе слова, – говорит Рекс, – и, скорее всего, на дне горшка обнаружишь древних, которые лупают на тебя глазами.
Кто так говорит? И все равно Зено косится на Рекса, его рот, волосы, руки. Смотреть на него так же приятно, как на огонь.
Дизентерия настигает Зено, как и всех остальных. Не успев вернуться из сортира, он вынужден просить разрешения выйти снова. Блюитт говорит, он бы отнес Зено в лагерную больничку, да только это лачуга, где так называемые врачи режут больных и вкладывают им под ребра куриную печенку для «лечения», и уж лучше Зено умереть здесь, чтобы Блюитт мог забрать его носки.
Скоро от слабости Зено уже не может дойти до сортира. В самые страшные часы он лежит, свернувшись на тюфяке, парализованный от недостатка витамина B. В бреду ему снова восемь, он на озерном льду, дрожит в купленных для похорон ботинках. В снежной круговерти уже маячит город со множеством башенок, они блестят и переливаются. Надо лишь сделать последний шаг к воротам. А каждый раз в этот самый миг Афина тащит его обратно.
Иногда он приходит в сознание, видит Блюитта, который силой вливает ему в рот жидкую кашу и шепчет: «Ну нет, малыш, ты не умрешь, покуда я жив». Иногда рядом Рекс, вытирает Зено лоб. Оправа очков скреплена ржавой проволокой. На заиндевелой стене Рекс царапает греческие стихи, словно колдовские знаки, чтобы отпугнуть воров.
Как только Зено снова может ходить, его опять гонят на сбор хвороста. Иногда от слабости он не в силах тащить свою жалкую вязанку и через каждые несколько шагов кладет ее на землю. Рекс садится рядом на корточки и углем пишет на древесной коре слово Αλφάβητος.
А это άλφα это альфа: перевернутая голова быка. В это βήτα это бета: дом в плане. Ω это ὦ μέγα это омега, большое О: огромный кит, разинувший пасть, чтобы поглотить все буквы перед ним.
Зено говорит:
– Алфавит.
– Отлично. А как насчет этого?
Рекс пишет: ό νόστος.
Зено роется в закромах памяти.
– Ностос.
– Да, ностос. Возвращение домой, благополучное прибытие. Конечно, почти никогда нельзя точно увязать одно наше слово с одним греческим. Ностос означает также песню о возвращении домой.
