Тихо, тихо ползи,Улитка, по склону ФудзиВверх, до самых высот!
Все производительные силы природы, вместе взятые, не смогут прочертить маршрут улитки так, как прочертил его Кобаяси Исса. Пока улитка ползет в природе, она в круге первом, попадет ли она в круг гаданий и стихотворений – зависит не от нее.
* * *
Иногда самые лучшие ответы даются попутно, в этом тоже преимущество теории трех ключиков, которая, конечно, вовсе не теория, и не ключиков, и необязательно трех. Но спросим себя: а что такое наука как некое бытие, а не как способ мысленного упорядочивания? В качестве ответа можно указать на работающую технику или на тематическое общение и сказать: вот наука как бытие, а не как познание. А поэзия – что есть она и есть ли она что-нибудь, помимо чувств, возбуждаемых созвучиями? Вход в мир поэзии открыт через озвученные, хотя бы мысленно, строки, и мы вовсе не обязаны признавать, что сама поэзия этими строками и исчерпывается. Но возможен ли вообще другой вход, не через гносеологию, а через онтологию, когда мир оказывается поэтичным объективно и сам по себе?
И это вопрос иного рода, чем вопрос о доступности болтовни для глухонемых. Существует ведь взаимное перекрикивание вещей на восточном базаре, их хвастовство, громкое бахвальство включено в гул базарной толпы, но обладает и самостоятельностью, возможно даже, что, если вдруг наступит тишина, эти вещи закричат еще громче. Вот и орешки в пакетиках неожиданно воззвали друг к другу, срифмовались с родинками, с чем-то там еще – и резонировали поэзией самого сущего, для которой, как говорится, не нужно и слов, хотя слова, конечно, не помешают. Смысл вот в чем: когда подобные совпадения и выпадения есть, то и сама поэзия уже существует, ее остается только озвучить. Мир открыт в поэтическое измерение задолго до слов, но слова суть скоростной, незаменимый транспорт, позволяющий стремительно пересекать это измерение вдоль и поперек, позволяющий стать его господином или желанным гостем. Почему-то мне кажется, что теория трех ключиков должна быть ближе всего не тем, кто верит в судьбу (в нее можно верить по-разному), а поэтам. Они ведь существуют в режиме интенсивного поиска эвентограмм, они виртуозы скоростного транспорта избранных точных слов и знают, что случайность одновременно и неизбывна и драгоценна. И еще. Если возможен поэтический шедевр, совершенный кристалл стихотворения, то представительством такого шедевра в чистой онтологии присутствия будет именно подошедший, провернувшийся ключик музыкальной шкатулки. И мелодия этой шкатулки как самоцель – это не музыка сфер, которую издает правильно настроенный космос и слышат боги. Шкатулки не похожи друг на друга, мелодий никто не знает, пока они не сыграны, и то, что будет чарующей музыкой для кого-то, для других не выйдет из уровня шума.
И здесь снова возникает развилка поэзиса и гнозиса. Гнозис (и наука как его часть, его производная) миметичен, он списывает все отклонения на сопротивление материала и стремится следовать «ритму понятий» (Гегель), отыскивая его под многоцветьем видимости. Идеальный человек науки – это самописец гнозиса независимо от того, записывает ли самописец считанное языком Гегеля или языком Эйнштейна. И все же все устойчивое в мире есть результат соотношения сущего с самим собой, «аутогнозис», где природа между делом сама себя познает, допуская к этому процессу субъекта.
То ли дело аутопоэзис. Именно он ответственен за великую игру слов и за поэтическое замыкание случаев, принципиально отличное от регулярностей природы. Именно поэтому для конфигураций аутопоэзиса не годится регулярная наука (другой науки, впрочем, и не бывает) – ведь поэзия всегда нова, всегда как откровение, либо она не поэзия вовсе. Две вещи невозможны в этом мире: одноразовая наука и рутинная поэзия. Что отнюдь не опровергает существование теорий, подобных теории трех ключиков, ведь они относятся не к сфере предсказаний и регистраций, а к самому бытию, пусть даже к бытию не удвоенному и не укорененному в повторениях. Вот промелькнули слова замыкание и откровение, соединив их, мы как раз и получаем визуализацию вдруг-ключика, подошедшего к вдруг-ларчику. Вместо предсказания (прогностики) и классификации (регистрации) мы видим мерцающий режим смутного ожидания и внезапного опознания. Опознание носит творческий характер: «Вот он, сонет Шекспира!» – воскликнет тот, кто «правильно опознает» последовательность символов. «Вот она, судьба», – догадается созерцатель кофейной гущи, до этого бессистемно вращавший чашку в руках…
Случилось замыкание, нашлось и откровение – что было раньше? Вопрос не менее каверзный, чем знаменитый «что было раньше – курица или яйцо?». Только в данном случае в вопросе о соотношении замыкания и откровения нет никакой схоластики и он является не теоретическим, а непосредственно экзистенциальным. Можно сказать, что особый подкласс среди откровений составляют открытия.
Вот что, например, рассказала мне знакомая, приехавшая в Пушкинские Горы, чтобы проникнуться атмосферой:
«Я иду по поселку и вдруг слышу, как у входа в магазин женщина говорит своему, видимо, соседу: “Шел бы ты, Степаныч, домой, там твоя старуха который уже час в фортку во́пит”.
И меня осенило. Вдруг все сложилось невероятным образом. Я, во-первых, вспомнила пушкинские строки из “Сказки о царе Салтане”:
День и ночь царица вопит,А дитя волну торопит…
Пушкин жил в Михайловском, он слышал это диалектное слово с ударением на первый слог – “вопит”, и оно естественно легло в его поэтическую строчку. Значит, и тогда крестьяне говорили так же… Это, понятно, не ахти какое открытие, но оно стало моим личным пониманием. Какую-то ничтожную часть того, что мне открылось, можно конвертировать в пушкинистику, но дело не в этом. Я с особой очевидностью открыла для себя важные вещи про поэзию вообще, да и про само время. Благодаря этому я потом поняла Августина и Бергсона. Да и с тех пор каждое лето стараюсь заехать в Пушгоры хоть на пару дней».
В этом рассказе просматриваются и откровение, и открытие, и совпадение эвентограмм. Чтение Пушкина, соответствующие размышления, праздная прогулка по деревне, люди, говорящие о чем-то своем. Ну и особое настроение – и вот, совпало, ключик провернулся, дверца открылась, произошло открытие…
Обращает на себя внимание чрезвычайно мощная «отдача», резонанс, никак не вытекающий из хода повседневных событий. Как срезонировали слова женщины у магазина и строчка Пушкина! Поэзия, замкнутая в круге символического, как бы совпала с поэзией самого бытия – именно таким и бывает эффект наложения эвентограмм. И, по сути, перед нами аутопоэзис самого бытия, что может иметь и имеет различные следствия, среди которых и мгновенное возникновение союза любящих, и открытие, в том числе и научное открытие. Общий вывод таков: если вдруг – ключик подходит к внезапному замыканию событийности, произойдет нечто такое, что мало не покажется. Десятилетиями пытались завоевать полцарства, но не было ни замочка, ни ключика, но вот оно получено – за коня.
