Ложатся тени скал густые На волны моря голубые, И очертанья тех теней Пугают мирных рыбарей Майнота призраком ужасным...
Незадолго до прибытия русского флота в Левант высоко в горах состоялся совет греческих вождей. Председательствовали на нем известные предводители Мауро-Миколи и его брат Иовани.
— Пришла пора спуститься в долины и перебить проклятых османов! — заявили они решительно.
Их поддержали остальные:
— Будем хозяевами земли своей!
Правитель Каламеты седоусый Бенаки клятвенно обещал выставить сто тысяч повстанцев, прося для них лишь оружие, и тут же передал все свои деньги на общее дело.
Богатый грек Займ, владелец огромных поместий в Аркадии, отдал все свое состояние на заготовку провизии для русского флота...
На совете было решено скрытно готовить припасы для российских моряков в Тоскане, на Сардинии и Минорке. Галеры греческих корсаров были посланы навстречу русскому флоту к Балеарским островам.
В те дни Екатерина II писала Алексею Орлову: «Пускай веками порабощенные греки изменят своему собственному благополучию: одна наша морская диверсия с подкреплением ее маниотскими партиями... уже довольна привести Турцию в потрясение и ужас».
Дороги Южной Италии тряски, но живописны. Коляска легка, и пара хороших лошадей резво несет ее туда, где плещется голубое море, — в Ливорно. В коляске бравый преображенец князь Федор Иванович Козловский. На груди под цивильным кафтаном у него скрепленный сургучом пакет — письмо императрицы Екатерины II главнокомандующему всеми российскими войсками на Средиземном море генерал-поручику Алексею Орлову. Князь торопит кучера, и так много времени уже потеряно. Ведь вначале был еще неблизкий путь из Санкт-Петербурга в Париж, куда он отвозил екатерининское послание Вольтеру, и только после этого — в Ливорно. Слов нет, князь Федор почти счастлив, ведь он стал одним из немногих смертных, удостоенных чести общения с великим мыслителем. Имел с ним продолжительную беседу. Вольтер хвалил русскую императрицу, рассуждал о турецкой войне. Затем они непринужденно обсуждали новую пьесу Бомарше. Сошлись на том, что пьеса плоха, для трагедии недостаточно умна, а для комедии мало веселья. Перед расставанием же философ доверительно сообщил Козловскому, что создает сейчас проект «конного танка», который, безусловно, принесет победу россиянам на придунайских равнинах.
И все было бы прекрасно, если бы не одно. Он, Козловский, всей душой вот уже более полутора лет рвался на войну, а его упорно не отпускали, он требовал, а в салонах посмеивались.
— У Козловского от излишних литературных занятий и сочинений поэтических в голове помутилось изрядно!
— Я не столько пиит, сколько офицер! — устало отбивался он от насмешников. — Поймите же, что стыдно марать бумагу, когда льется кровь!
Екатерина самолично рвала его рапорта о переводе в Дунайскую армию... И вот теперь этот неожиданный подарок судьбы — оказия в Ливорно, его последний шанс.
Почему-то вспомнились оставшиеся в России друзья: генерал и литератор Александр Бибиков, поэты Василий Майков и Михаил Херасков. Припомнил, как лет семь назад, обсуждая с Майковым стихи в караулке, заметил он подслушивавшего их солдата-преображенца, разозлился и прогнал:
