Я кончил — и в груди невольное сомненье! Займет ли вновь тебя давно знакомый звук, — Стихов неведомых задумчивое пенье, Тебя, забывчивый, но незабвенный друг? Пробудится ль в тебе о прошлом сожаленье? Иль, быстро пробежав докучную тетрадь, Ты только мертвого, пустого одобренья Наложишь на нее холодную печать, — И не узнаешь здесь простого выраженья Тоски, мой бедный ум томившей столько лет, — И примешь за игру иль сон воображенья Больной души тяжелый бред?…
Гибель Михаила Лермонтова Варвара Лопухина, ставшая Бахметевой, перенесла очень тяжело. Мария Лопухина писала в сентябре 1841 года А. М. Верещагиной-Хюгель:
«Последние известия о моей сестре Бахметевой поистине печальны. Она вновь больна, ее нервы так расстроены, что она вынуждена была провести около двух недель в постели, настолько она слаба. Муж предлагал ей ехать в Москву — она отказалась. За границу — отказалась и заявила, что решительно не желает больше лечиться. Быть может, я ошибаюсь, но отношу это расстройство к смерти Мишеля».
Не будем перечислять иных, достаточно многочисленных подружек поэта, ведь никакого значительного места они в его поэзии не оставили. Вернемся к уже упомянутой княгине Марии Щербатовой, тем более что роман с нею связан еще и с первой дуэлью поэта и с его второй ссылкой. Не будем доверять ревнивым запискам, наподобие упоминания в воспоминаниях Екатерины Сушковой, мол: «Будучи женихом Щербатовой, и в то же время избегая брака, — Лермонтов на коленях умолял свою бабушку Арсеньеву не позволять ему жениться…» Неужто Екатерина сама была в Тарханах и слышала эти мольбы поэта? Получив собственный отказ, она, естественно, на соперниц смотрела презрительно. Скорее, поверим воспоминаниям Акима Шан-Гирея:
«Зимой 1839 года Лермонтов был сильно заинтересован кн. Щербатовой (к ней относится пьеса: „На светские цепи“). Мне ни разу не случалось ее видеть, знаю только, что она была молодая вдова, а от него слышал, что такая, что ни в сказке сказать, ни пером написать. То же самое, как видно из последующего, думал про нее и г. де-Барант, сын тогдашнего французского посланника в Петербурге. Немножко слишком явное предпочтение, оказанное на бале счастливому сопернику, взорвало Баранта, он подошел к Лермонтову и сказал запальчиво: „Vous profitez trop, monsieur, de ce que nous sommes dans un pays ou le duel est défendu“. — „Qu’á ca ne tienne, monsieur, — отвечал тот, — je me mets entierement á votre disposition“ [35], — и на завтра назначена была встреча; это случилось в среду на Масленице 1840 года. Нас распустили из училища утром, и я, придя домой часов в девять, очень удивился, когда человек сказал мне, что Михаил Юрьевич изволили выехать в семь часов; погода была прескверная, шел мокрый снег с мелким дождем. Часа через два Лермонтов вернулся, весь мокрый, как мышь. „Откуда ты эдак?“ — „Стрелялся“. — „Как, что, зачем, с кем?“ — „С французиком“. — „Расскажи“. Он стал переодеваться и рассказывать: „Отправился я к Мунге, он взял отточенные рапиры и пару „Кухенройтеров“ — и поехали мы за Черную речку. Они были на месте. Мунго подал оружие, француз выбрал рапиры, мы стали по колено в мокром снегу и начали; дело не клеилось, француз нападал вяло, я не нападал, но и не поддавался. Мунго продрог и бесился, так продолжалось минут десять. Наконец, он оцарапал мне руку ниже локтя, я хотел проколоть ему руку, но попал в самую рукоятку, и моя рапира лопнула. Секунданты подошли и остановили нас; Мунго подал пистолеты, тот выстрелил и дал промах, я выстрелил на воздух, мы помирились и разъехались, вот и все“.
