Льюис Кэрролл. Алиса в стране чудесДаже несмотря на то что уже заканчивался октябрь, утром в эту среду пляжи Санта-Моники были полны народу – серфингисты в черных и бирюзовых гидрокостюмах резвились в безмятежной синеве глубоководья или катались на склонах загибавшихся нефритовых волн, бледный песок плотно усеивали одеяла, зонтики и глянцевые коричневые тела, а на черном асфальте автостоянок сверкали под лучами солнца маленькие и большие автомобили и велосипеды.
В растянувшемся на полторы мили узком, заросшем травой парке у обрыва, вздымающегося над Палисейдс-Бич-роуд, немного севернее пирса Санта-Моники, толпы туристов стекались в деревню из палаток и старых коробок от холодильников и осторожно смешивались с местными бездомными обитателями, потому что на всей территории Города спальных мешков происходил какой-то спонтанный праздник возрождения. Шесть или восемь старух побросали свои магазинные тележки, набитые полусмятыми пивными банками, и неуклюже скакали по траве, рыча «бр-р-м, бр-р-р-м», изображая моторы мотоциклов или завывая, как полицейские сирены, а потом все разом остановились и, хотя их отделяли друг от дружки многие ярды и десятки людей, закричали в унисон: «Остановитесь! Вы на односторонней дороге в ад!» Оборванные старики, очевидно, оказавшиеся во власти некой примитивной евхаристической истерии, косноязычно упрашивали, чтобы кто-нибудь взял их плоть и съел ее, и вдруг все одновременно рухнули на колени и принялись горстями глотать камни и землю. Некоторых туристов начало рвать. В павильоне с каруселью возле пирса Санта-Моники дети кричали и жаловались, что боятся страшных рож в воздухе.
Милей южнее, в Оушен-парке, отдыхавшие вдруг оставили серфинг, и почти сто человек неловко полезли в воду, перекликаясь между собой и отчаянно взывая: «Сестра Эйми! Сестра Эйми!» – обращаясь, судя по всему, к какому-то воображаемому пловцу, оказавшемуся в опасности.
А еще южнее, в Венис-Бич, несколько грузовиков и ковшовый погрузчик обогнули Павильон и съехали на песок, где в сопровождении полиции, расчищавшей им путь, медленно пробирались через толпу, собравшуюся вокруг большой мертвой рыбы.
Она была, несомненно, дохлой и уже начала пованивать, так что люди старались держаться с подветренной стороны за толстой женщиной, которая лихорадочно дымила ароматизированными гвоздикой сигаретами, прикуривая следующую, как только докуривала предыдущую.
Ни один из эксгибиционистов-культуристов не подумал отложить в сторону свои гантели или штангу или встать с мягкой скамьи, чтобы посмотреть через ограду на рыбу. И девушки в темных очках с яркими, словно светящимися, оправами и столь же броских спортивных костюмах в обтяжку продолжали рассекать толпу на Оушен-фронт-вок на однорядных роликовых коньках, и жонглеры, и музыканты со шляпами и раскрытыми чехлами от гитар, предназначенными для подаяний благодарной публики, оставались на своих местах. «Какое-нибудь странное событие может ненадолго отвлечь внимание, – думал Канов, прислонившись к одному из столбов бетонной сцены, – но эти люди знают, что рано или поздно все вернется на круги своя».
Со своего места на сцене он видел поверх людских голов вывески над витринами: «СЭНДВИЧИ У МАЙКА», «СПОРТИВНАЯ ОДЕЖДА «ПИТБУЛЬ», «МИР СЛАДОСТЕЙ/КАФЕ «ПЛЯЖ МУСКУЛОВ»/ХОТ-ДОГИ/ПИЦЦА», а в нескольких кварталах к северу, ближе к Виндвард-авеню, виднелись ряды похожих на палатки киосков, где продавали полотенца, и темные очки, и шляпы, и футболки, и временные татуировки. Здесь, на открытой сцене, солнце грело жарко, но, пробираясь через тенистые участки, он обратил внимание, что ветерок, щедро сдобренный запахами польских колбасок и крема для загара, довольно холодный. Полицейские, гуляющие парами по тротуарам, были одеты в синие шорты и футболки, но, вероятно, несколько часов назад они ходили в свитерах.
Канов сожалел, что не успел переодеться, перед тем как ехать на побережье, но Деларава сказала кому-то по телефону, что направится прямо сюда, и Обстадт приказал Канову как можно быстрее попасть в Венис. Так что он приехал сюда в деловом темно-сером костюме и благодаря темной бороде, вероятно, походил на какого-нибудь террориста.
Над сценой, куда забрался Канов, нависала массивная бетонная конструкция на широких колоннах, и когда он подошел к этому сооружению, вскарабкался по высокой лестнице, то подумал, что оно, вероятно, задумывалось как абстрактное изображение человека, склонившегося над штангой, а позади него, со стороны Оушен-фронт, прижалась к земле громоздкая серая масса гаража, похожая на рычаг, возвращающий игроку шар в автоматизированном боулинге. Канову все это казалось похожим на какой-то сюрреалистический фашистский храм физкультуры из стародавнего документального фильма Лени Рифеншталь.
Он вновь сосредоточился на пляже. Съемочная группа Деларавы начала укладывать в фургон осветительную аппаратуру и шесты микрофонов, явно собираясь уехать. Канов поднялся на цыпочки в своих туфлях от Гуччи, чтобы удостовериться.
«Какого черта, – думала Лоретта Деларава, тяжелой походкой направляясь прочь от рыбины к ухающему прибою, – на пляже болтается столько народу? Неужели он притащил их для прикрытия?»
Песок забился в «липучки», ее туфли расстегнулись, а она не могла застегнуть ремешки без удобного стула. И белые иглы солнечного света, отражавшегося от моря, и жар, поднимавшийся от песка, как от печки, – все было физически тяжелым – она потела под белым льняным облегающим платьем.
