Стоктон мечтает о подходящей компании
Утром Питер встал в кислом настроении. Оказалось, он потерял охотничий нож «Мтек» с пистолетной ручкой, и потому стонал, проклиная все на свете, мотался по комнате, перетряхивая и роняя вещи и скуля, что нож просто обязан быть где-то здесь, пока Стоктон не приказал ему уняться, пригрозив оставить дома, как старую бабку.
После кофе и блинов охотники собрались на чердаке, одетые в камуфляж осенних тонов – бежевый с болотно-зеленым. Все при оружии, кроме Кристиана, вооруженного лишь блокнотом для набросков. Он оклемался после вчерашнего приступа тошноты, глаза сияли ожиданием, взгляд перескакивал с одного на другого, точно наступило утро Рождества и кругом царил дух любви и товарищества. Стоктон размышлял, не вызовет ли такой безудержный оптимизм головную боль у всех прочих. Слишком бурную радость стоило бы запретить и охранять от нее окружающих, как от пассивного курения. Чтобы ослабить свербящую под веками боль, пришлось открутить крышку термоса и хлебнуть кофе, изрядно сдобренного ликером «Айриш крим».
Чарн присоединился к ним последним, сегодня он меньше всего напоминал ведущего детской передачи. Со вскинутым на плечо карабином «Марлин 336» он двигался с уверенностью заядлого, опытного охотника.
– Один из вас не мог дождаться утра и пытался открыть дверь ночью, – сообщил Чарн, оглядывая попутчиков. Кристиан покраснел, Чарн снисходительно улыбнулся. – Попробуете еще раз, мистер Торопыга?
Кристиан опустился на колено. Взялся за ручку – все замерли – и толкнул дверь.
На деревянный пол замело несколько сухих листьев, пахнуло осенью. Кристиан задержался на пороге, вглядываясь в открывшиеся за дверью сумерки, вздохнул и выполз наружу. С той стороны донесся его серебристый восторженный смех. Стоктон опрокинул в себя новый глоток кофе.
Питер жаждет действовать
Вслед за Кристианом вылез Питер – с пыльного чердачного пола на голую холодную землю, под гребень нависшей скалы.
Поднялся на ноги и обнаружил, что стоит на прогалине, на склоне холма – как в природном амфитеатре, очерченном выцветшей травой. Повертелся кругом, оглядывая окрестности. Вокруг в беспорядке валялись поросшие мхом валуны. Хотя… При ближайшем рассмотрении оказалось, что не в таком уж беспорядке – валуны образовывали неровный полукруг, словно зубы в нижней челюсти какой-нибудь ископаемой твари. Одинокое полузасохшее дерево, кривое и сгорбленное, раскинуло ветви над руинами. Руинами ли? Или святилищем какого-то древнего жестокого культа? А может, аналогом современного театра? Кто знает? Только не Питер Стоктон.
На плечо легла рука отца. В траве посвистывал ветер.
– Прислушайся, – велел отец.
Питер наклонил голову, через секунду глаза его расширились.
– С-с-смерть, с-с-смерть, с-с-смерть, – шуршали стебли.
– Это смерть-трава, – объяснил отец. – Если неподалеку люди, она шепчет, как только подует ветер.
Небо над ними походило на запятнанную кровью простыню.
Питер оглянулся – мистер Фоллоуз как раз пролезал сквозь дверцу, чтобы присоединиться к остальным. На этой стороне дверной проем был высечен из грубого камня, сама дверь проделана в склоне холма, уходившего круто вверх. Последним выполз Чарн и закрыл за собой дверь.
– Сверим часы, – скомандовал он. – На моих сейчас 5:40 утра. К 5:40 вечера мы должны быть на обратном пути. Если открыть дверь хоть на минуту позже полуночи, вы не увидите ничего, кроме каменной плиты. И тогда вы застряли. В нашем мире дверь открывается каждые три месяца. Но каждые три месяца там – это девять месяцев здесь, полный срок беременности. А раньше не выйти. Снова дверь откроется только в день летнего солнцестояния, двадцать первого июня. Если у вас плохо с математикой, то… впервые я открыл дверь в этот мир тридцать семь лет назад. Здесь же за это время прошло девятьсот девяносто девять.
