Ибн Фадлан о викингахВ отличие от тех своих скандинавских собратьев, которых манили Британские острова и побережье Фрисландии, шведские викинги устремляли взоры в другом направлении – на обширные лесистые земли по ту сторону Балтики. Уже в середине VIII века – за сорок лет до того, как норвежские разбойники разграбили Линдисфарн, – шведы начали исследовать речные системы Западной Руси. Их привлекал не грабеж, а торговля. Здесь не было ни богатых монастырей, ни беззащитных городов: только березовые и сосновые леса, а за ними – бескрайние восточные степи. Поначалу викинги плавали сюда за сырьем: у прибалтийских финнов они покупали мед и воск, а у саамов (лапландцев), живших дальше к северу, – янтарь и меха.
Славянские племена, обитавшие во внутренних областях современной территории России, мало что могли дать охотникам за легкой поживой, не считая рабов, которых увозили в Скандинавию или продавали на невольничьих рынках юга. В этих ранних набегах на славян вместе с викингами участвовали и финны, называвшие Швецию Ruotsi[135]. В искаженном виде это слово превратилось в «Русь», как в конце концов стали называть восточных шведов в Византии и странах ислама. Викинги всегда были «народом воды» – именно по рекам и озерам они проникли на территорию нынешней России. В 753 году н. э. они захватили крепость Старая Ладога. Она располагалась на берегу Ладожского озера близ устья реки Волхов и давала доступ к двум великим речным системам: Волге и Днепру. Обе реки, в свою очередь, открывали путь к обильным источникам серебра и шелка – товарам, что были высоко востребованны в Скандинавии. Волга вела на восток от исламского мира, а Днепр – на юг, в православную Византию.
Маршрут, проходивший по Днепру, был чрезвычайно опасным, и первыми, кто успешно освоил его, стали русы[136]. Путь начинался от главной базы русов, Старой Ладоги, на юг, затем нужно было подняться по реке Волхов к верховьям Днепра. Дальнейший путь протяженностью около 920 км пролегал через двенадцать порогов, которые обходили посуху: ладьи с грузом тянули волоком вниз по течению, до места, откуда можно было продолжить плавание. Во время таких сухопутных переходов отражать нападения было нелегко, а между тем по берегам Днепра обитало грозное племя печенегов, которые часто устраивали засады. А купцам, благополучно избежавшим всех этих опасностей, предстояло пройти еще более 550 км вдоль берегов Черного моря до Константинополя.
Маршрут по Волге был гораздо более легким, и ему обычно отдавали предпочтение. По этой широкой, плавно текущей реке купцы выходили в Каспийское море, откуда было рукой подать до богатых рынков Багдада. Такие плавания приносили огромную прибыль – и благодаря одной лишь торговле, безо всяких набегов. Но для прохода по Волге требовалось разрешение хазар – могущественного племени, которое господствовало над землями в нижнем течении реки. Полукочевой народ хазар пришел на берега Волги из Центральной Азии и в VIII веке принял иудаизм[137]. Они контролировали торговлю по всей южной части Волжского бассейна, а столица Хазарского каганата, Итиль, располагалась неподалеку от Каспийского моря.
Хазары не только сами покупали товары с севера, но и предоставляли русам-шведам доступ на еще более доходные рынки мусульманского мира, где, в частности, можно было продать рабов. Именно по Волге и Каспию русы доставляли в Багдад невольников – в основном захваченных при набегах на славянские земли.
О масштабах и прибыльности работорговли можно судить по количеству серебра, с которым купцы возвращались в Швецию. В скандинавских кладах, найденных археологами, сохранилось в общей сложности более 10 тысяч исламских серебряных монет – и это наверняка лишь малая доля от совокупной прибыли. Арабский географ Ибн Руста утверждал, что русы не привозили почти ничего, кроме живого товара: «Они нападают на славян, подъезжают к ним на кораблях, высаживаются, забирают их в плен, везут в Хазаран и Булкар и там продают».
На арабов русы производили неоднозначное впечатление. Путешественник Ибн Фадлан утверждал, что ему не встречалось людей, более совершенных телом: «Они подобны пальмам, румяны, красны», – писал он. Но он же считал их «грязнейшими из тварей Аллаха» – по крайней мере, по мусульманским меркам[138].
