Глава 5. Политика голоса
Возможно, лучшим подходом к изучению политической составляющей голоса, его глубокой вовлеченности в структуру политики являются ее истоки, само начало политической философии, первые страницы «Политики» Аристотеля. Вот что можно в них прочитать:
Что человек есть существо общественное в большей степени, нежели пчелы и всякого рода стадные животные, ясно из следующего: природа, согласно нашему утверждению, ничего не делает напрасно; между тем один только человек из всех живых существ одарен речью. Голос выражает печаль и радость, поэтому он свойствен и остальным живым существам (поскольку их природные свойства развиты до такой степени, чтобы ощущать радость и печаль и передавать эти ощущения друг другу). Но речь способна выражать и то, что полезно и что вредно, равно как и то, что справедливо и что несправедливо. Это свойство людей отличает их от остальных живых существ[230].
Мы были бы изрядно удивлены, узнав, что сам институт политики основывается на неком разделении голоса, на разделении внутри голоса, его расчленении. Ибо, чтобы понять политику, мы вынуждены отличать простой голос, с одной стороны, и речь, внятный голос – с другой. Все, кажется, проистекает из этого глубокого разрыва между phone и logos, вопреки тому факту, что сам logos всегда погружен в голос, будь то phone semantike, голос, наделенный смыслом, который отсылает простой голос к доисторической эпохе. Существует определяющее разделение между словом и голосом, новая инкарнация нашего исходного разделения между означающим и голосом, политические последствия которого незамедлительны и впечатляющи[231].
Вслед за Аристотелем отметим, что простой голос – это то общее, что есть у животных и людей, это животная часть человека. Он может указывать только на удовольствие и боль, опыт, разделяемый теми и другими. Но речь, logos, не просто указывает, она выражает или, более того, проявляет: она проявляет благоприятное (полезное) и вредное и, как следствие, справедливое и несправедливое, хорошее и плохое. Если мы получаем удар, мы можем закричать, то есть издать голос, чтобы дать выход своей боли, то же самое сделали бы лошадь или собака. Но одновременно мы можем сказать: «Со мной поступили неправильно» (ранили, плохо обращались), и тем самым речь вводит меры хорошего и плохого. Она не просто дает выражение чувствам, но вводит критерии оценки.
За этой идеей находится оппозиция между двумя формами жизни: zoe и bios. Zoe – это обнаженная, голая жизнь, жизнь, сведенная до животной природы; bios – жизнь в общине, в полисе, в политической жизни.
Связь между голой жизнью и политикой – это та же самая связь, которую метафизическое понимание человека как «живого существа, одаренного речью», усматривает в отношении, существующем между phoné и lògos. Вопрос «каким образом живое существо одарено речью?» полностью соответствует вопросу «каким образом голая жизнь живет в полисе?». Живое существо одарено речью, из которой оно удаляет и в которой в то же время хранит свой голос, таким же образом, каким оно живет в полисе, позволяя исключить в его рамках свою голую жизнь[232].
Этот насыщенный пассаж из Агамбена точно указывает на решающее соединение: на аналогию, которая более чем аналогия, между сочленением phone-logos и zoe-bios. Голос – что-то вроде голой жизни, что-то предположительно внешнее по отношению к политике, тогда как logos – это двойник полиса, социальной жизни, управляемой законами и общим благом. Однако основной идеей – идеей книги Агамбена – является, безусловно, то, что такой простой внешней стороны здесь нет: базовая структура, топология политики представляет для Агамбена топологию «включенного исключения» голой жизни. Это самое исключение помещает zoe на центральное и парадоксальное место, оно попадает во внутреннее. («Назовем эту предельную форму отношения, которая включает нечто единственно путем его изъятия, отношением исключения»[233].) Последнее снова ставит голос в наиболее особенное и парадоксальное положение: в топологию экстимности, одновременного включения/изъятия, которая удерживает исключенного внутри себя. Ибо проблему представляет не то, что zoe – досоциально, что оно соответствует животной природе и находится за пределами социального, но то, что оно продолжает существовать в своем включении/изъятии в самом сердце социального так же, как голос есть не просто внешний элемент речи, он остается внутри, делая ее возможной и постоянно преследуя ее невозможностью ее символизации. Но есть кое-что еще: голос не является неким пережитком предшествующего докультурного состояния или первобытного, блаженного слияния, когда мы еще не были заражены языком и скорбями, это скорее продукт самого логоса, поддерживающий последний и в то же время его нарушающий.
