Сто дней уже шел караван по пути, Пытаясь дорогу к Леванту найти. Персидский Владыка, всесильный, как Бог, Который в боях покорил весь Восток, Которому титул Великого дан, Послал в Иудею большой караван. Зачем? Не дознался погонщик Салим. Верблюды покорно шагали за ним. На третьем — раввин, с изумрудным кольцом, Которого звали искусным писцом, Который законов был первый знаток. Он ехал послом на родимый порог. Царь Дарий послал его в Иерусалим, Пять тысяч помощников ехали с ним — Евреи, что жили в изгнанье, в плену, Теперь возвращались в родную страну. Но был Соломона разрушен там Храм, И веру теряли евреи все там.
Под вечер остыл раскаленный песок, Раввину Салим слезть с верблюда помог, Раскинул под пальмой широкий шатер, Зажег перед входом пахучий костер. И свитки писаний принес из тюков; Сгустились над берегом тени веков, Багровое солнце за тучи зашло, Раввин положил пред собою стило, Молился и думал, и думал опять, И начал на свитке законы писать… Погонщик Салим никогда не узнал, Что это он Библию людям писал.
Павел слушал напряженно, с интересом:
— Элегантные стихи, Алешка. Картину этого путешествия Эзры ты обрисовал очень ярко. Как историк могу сказать, ты четко описал образы и обстановку древности. И верблюдов было пять тысяч, это верно. Эзра, действительно, единственный известный по имени из авторов Ветхого Завета. Если это напечатают, стихотворение получит широкий резонанс.
— Если напечатают… — иронически повторил Алеша — Я показал это нескольким редакторам, все в один голос сказали: нам не нужны стихи на религиозные темы, да еще с вашей фамилией. Я объяснил, что это не религиозная тема, а историческая. А мне ответили: цензура Главлита не пропустит религиозную эпопею на еврейскую тему, да еще написанную автором с еврейской фамилией. Понимаешь, их не устраивает не только моя фамилия, но еще больше — еврейская тематика. В нашем многонациональном государстве печатают на разные национальные темы — таджикскую, украинскую, грузинскую, какую только не назови. Но что разрешено другим, евреям запрещено, еврейская тематика совершенно исчезла из нашей литературы.
Павел ответил:
— Я понял это, вернувшись после шестнадцати лет заключения. В тридцать втором году в Большой советской энциклопедии истории еврейского народа было посвящено сто семнадцать страниц. И я был одним из авторов. Но недавно я взял посмотреть последнее издание энциклопедии от пятьдесят второго года и увидел, что статья о евреях и их истории занимает всего две страницы. Евреев в Советском Союзе около трех миллионов, больше, чем многих других национальностей, но их историю всячески замалчивают, еврейской темы в печати совсем нет.
Алеша грустно вздохнул:
— Объясни мне, откуда в современном образованном русском обществе так много скрытого антисемитизма и будет ли когда-нибудь покончено с ним?
Павел отрицательно покачал головой:
— Нет, Алешка, совсем покончено не будет, погромы устраивать побоятся, но и жить свободно евреям не дадут. В России корни антисемитизма тянутся из глубокой истории. Но за века изгнания у евреев выработалась особая способность к быстрой ассимиляции. Во время революции семнадцатого года и сразу после нее многие евреи играли видную роль в молодом советском обществе. Затравленные несправедливостью, они вырвались на простор революционных волн и стали бороться за новый строй. Масса молодых евреев двинулась в крупные русские города и в университеты. И мы с твоим отцом были среди них. Мы считали, что в России наступило равноправие, и присоединились к жизни советского общества с горячим пылом. В тридцатые годы нам казалось, что русское общество приняло в себя образованных евреев как русских интеллигентов.
Алеша вставил:
— Да, но мои сверстники уже следующее поколение интеллигентных евреев и полуевреев, не как вы, «первопроходцы русской культуры». Но и нас не считают «своими».
— Да, это потому, что партийный аппарат коммунистов, от Хрущева до последнего писаря, считает евреев гражданами второго сорта, «не нашими», и все время ставит им палки в колеса. Им их сограждане-евреи непонятны и неприятны, они им мешают. Отличие от прошлого теперь только в том, что еврейский вопрос перешел с главной улицы в закоулки. Да на самом деле это уже не вопрос, а утверждение.
25. Эпиграммы Алеши Гинзбурга в самиздате
Политические эпиграммы Алеши все шире расходились по Москве, их со смехом повторяли друг другу люди, но только с оглядкой и лишь в тесных компаниях: пересказывать их было игрой с огнем, если узнают автора и распространителя, посадят.
Моня сказал Алеше:
— Знаешь, старик, с советской властью шутки плохи. Наша е..аная госбезопасность все бдит и все звереет. В конце концов, за нашу с тобой интеллектуальную игру мы попадемся: ты за сочинения, я — за распространение. По головке нас не погладят. Тогда и мы пропадем, и все твое творчество пропадет.
