Извергаясь из непостижимых разумом глубин, неведомая сила управляет всем живым в мире, и даже, возможно, стихиями. Кто может сказать, что ей неподвластно и где предел ее влияния? Скорее всего, это несущественно! Подобно провидению, она олицетворяет собой связь и единство, проникая во все, что окружает нас. Эта сила, похоже, полностью распоряжается жизненно важными элементами нашего существования, по своей прихоти сжимая время и расширяя пространство. Она творит энергию, которая если и не противостоит нравственному закону мира, то пронизывает его насквозь, как уток — основу.
И. В. Гете …Стоял один из тех летних московских вечеров, когда в десять часов небо все еще светлое. Бездонное.
Я подумал: «Не пойти ли прогуляться в Царицынском парке? Подальше от этой квартиры, от этой комнаты, от этого одиночества?». Вместо этого лег на кушетку и заложил руки за голову. «Нет уж!» Я был сыт по горло собственным штрейкбрехерством.
Когда я перебрался в Москву, то попытался заново склеить свою жизнь посредством новой игры. Игра называлась «Пытливый репортер» — то есть такой, который из-под земли добудет очередную сенсацию, докопается до истины, наконец, восстановит правду. Конечно же, имелось в виду, что мир жаждет этой правды, затаив дыхание.
Когда я стал работать журналистом в Москве, в редакции журнала «Чудеса вокруг света», то послал к черту все эти политические игры в честность и непорочность. Попробуй поборись, если ты — единственная блоха против целой своры лохматых псов. Но главной причиной моего малодушия была не боязнь за себя, а чувство бессилия: что бы я ни сделал, ничего не изменится. Ни-че-го. Амбиции испарились, а вслед за ними из жизни ушли надежда и радость. Исчез азарт, кануло в тартарары острое ощущение игры. Даже с розыгрышами было покончено. Я улыбнулся, вспомнив вечные неприятности с начальством из-за своих выходок. Взять хотя бы историю с анекдотом про дерево («Хрен в нос — какое дерево?»).
И вот, наконец, я окопался в московском журнале «Чудеса вокруг света» и стал кропать статейки на медицинские темы, искренне надеясь забыть былые неудачи.
Так продолжалось около четырех лет, в течение которых я много работал, еще больше — пил и старался не вспоминать прошлое. Потом я встретил Эдуарда Хлысталова — и все изменилось. И вот теперь я вовлечен не только в судьбу Есенина, но и в тайные игрища самонадеянных безумцев, чей единственный принцип — «цель оправдывает средства». Их цель! По необъяснимой прихоти судьбы Эдуард Хлысталов сорвал повязку с моей кровоточившей раны. Она снова начала гноиться и, возможно, дурно пахнуть, но я не ударился в бега — впервые с тех пор, как у меня, еще мальчишки, дух захватывало от природных ландшафтов Ботанического сада, регулярного парка Шереметьевской летней резиденции и, конечно же, ВДНХ.
Я застрял здесь, в этой пыльной, захламленной комнате, меня удерживало какое-то странное наваждение: фигура Есенина, властные требования полковника МВД СССР, людей в черном, галлюцинации перед зеркалом в ванной комнате и, наконец, симптомы какой-то таинственной болезни. Я расхохотался при мысли, что, возможно, на этот раз я влип во что-то такое, от чего не сбежишь и не спасешься, — это мне придется перетерпеть по полной программе.
Смех получился недобрым, колючим, — так мы веселимся, когда в комедии напыщенный болван падает, банально поскользнувшись на банановой кожуре.
Я сел, потянулся и перебросил ноги через подлокотник дивана. В голове гудело. Я огляделся. В комнате было три цветка в горшках — подарки сердобольных женщин из редакции журнала. Все растения погибали. Их не поливали несколько недель. Я встал, поплелся в кухню, принес воды в кувшине и полил цветы. Мне хотелось, чтобы они выжили. Я отдернул штору и выглянул во двор, увидел детскую площадку с песочницей, качели, карусели — весь тот стандартный набор, который был в каждом дворе любой застройки — сталинской, хрущевской или брежневской. И только вид уникальной Останкинской телебашни грел мне сердце, скорее всего, своей неповторимостью. Клочок сине-пресного неба навел на мысль: «Не пойти ли подышать воздухом — подальше от этого бедлама, от рукописей и воспоминаний?». Я усмехнулся: «Бегун на средние и длинные дистанции! Только и знаешь, как бы убежать от хаоса, в который превратил собственную жизнь, от страха, от самого себя. Цель — ничто, движение — все!».
Я не хотел этого больше. Просто устал. На столе лежала открытка от Хлысталова. Я взял ее. На открытке были изображены сжатые кисти рук — видимо, репродукция какой-то картины или фрагмента.
Я снова прочел слова: «…двое мужчин в черном. Они знают про рукописи. Берегите себя. Существуют и другие тексты, но они хранятся не у меня. Думаю, где-то должна быть зарыта та пресловутая "собака". Боюсь, что ваша жизнь в опасности…».
