Протопи ты мне баньку по-белому —Чтоб я к белому свету привык.Угорю я, и мне, угорелому,Пар горячий развяжет язык[12].
– Бани у меня здесь нет, могу предложить только горячую ванну. Вечером, когда с работы придешь… – От неожиданности я чуть не подпрыгнул.
– Джин, ты в школе ниндзя обучалась, что ли? – И тут до меня дошло: пел я на русском, а сейчас говорю на английском…
– Удивился, да? – Одетая в длинный, расшитый узорами с «драконами» халат, Джинджер подошла к столу. – У меня ведь Айван был русский… Иногда он напевал эту песню.
Она наморщила лоб и, явно вспоминая забытые слова, выдала:
– Йа… учить… по-русский… – И дальше уже снова перешла на английский: – Не очень долго учила, немного слов понимаю, но сама разговаривать не могу.
– Джинджер, скажи, только честно: тебя не раздражает мое произношение?
– Нет. Я тут всякие варианты слышала, и твое – еще не самое плохое. А почему ты об этом спросил?
– Заранее неизвестно, на что будет отрицательно реагировать собеседник. Вдруг тебе мой «пиджин» быстро надоест…
– Со временем все улучшится, если хочешь – помогу исправить.
– Буду очень благодарен. Завтракать будешь?
– Да. Я еще подумала: давай вместе выедем, к Джиму в больницу заедем, узнать нужно, как он там…
Как и планировали, вместе поехали в больницу проведать раненого. К нему нас не пустили, сказали: «Слишком рано!..» – но удалось поговорить с врачом.
– Была большая потеря крови, но благодаря оказанной первой помощи он дожил до того, как попал к нам. С рукой все должно быть нормально, только… – Он замолчал.
– Что «только», доктор?
– Есть вероятность того, что задет нерв, возможно, будет ограничение в подвижности и чувствительности руки.
Да, старина Джим, для тебя это, скорее всего, будет означать конец полетам…
– А подвижность может восстановиться со временем?
– Мы всегда надеемся на лучшее…
– Спасибо, доктор! А когда можно будет его навестить?
– Хокинс уже в обычной палате, можете приходить в установленное для посещений время. – На этом он с нами попрощался и двинулся дальше, обходить дозором свои не такие уж и маленькие «владения», неся исцеление страждущим и надежду отчаявшимся. Или этим обычно священники занимаются?..
В конторе босс смотрел на меня с откровенным уважением – видимо, ему кто-то уже в красках поведал о вчерашнем происшествии. Скорее всего, размеры моего героизма в очередной «городской легенде» были изрядно преувеличены, но расспрашивать лично он пока что не решился. Разве что позволил уехать пораньше – нужно было узнать, что там с нашей подстреленной «птичкой» и какие запчасти требуются для восстановления ее «здоровья».
В ангаре, теперь напоминающем больничную палату (у дальней стены стоял тот самый «Бивер», от которого до сих пор пахло гарью), техники потихоньку ремонтировали «Сессну».
– Тебе очень повезло, мужик! – обратился ко мне старший из них. – Ты ведь закрылки не выпускал?
– Нет, решил не трогать, просто садился на повышенной скорости, самолет пустой был, полоса здесь длинная, не страшно…
– Привод был поврежден пулей. Могло получиться так, что с одной стороны закрылок бы отклонился, с другой – нет, понимаешь? Или проводка бы закоротила…
А что тут непонятного… Моментальный «привет» с переворотом, на такой высоте и парашют не поможет… Если бы он еще был…
– Ясно, что еще «веселого» расскажешь?
– В общем, более-менее легко отделался. С баками возни много будет, они тут модифицированные, насчет этого расспроси Хокинса, да заодно от нас привет ему передашь. Сами к нему чуть позже зайдем. Законцовку и фонарь на ней починим, пробоины заделаем, это без проблем. Повезло, что в приборы не попали, замена дорого бы обошлась.
– Общая стоимость работ когда будет известна?
– Когда закончим, тогда и скажу… Нам еще «Бивером» потом заниматься, но они двигатель ждут, а новый быстро вряд ли пришлют, так что пока с «Блюбердом» будем работать…
