Глава 18
При малейшей возможности Гарри старался выспаться. Казалось, его сознание прячется, как раненое или напуганное животное, предпочитая погружаться в себя и не рисковать вновь столкнуться с тем, что нанесло ему эти раны.
Утром его разбудило лёгкое похлопывание по плечу. Ничего не понимая, он пристально пригляделся и только тогда узнал молодого человека, стоявшего в дверях, одетого в куртку из оленьей кожи, украшенную кисточками, брюки из денима и тёмную кожаную ковбойскую шляпу.
– Прости, что разбудил, – сказал он, снимая шляпу, – но нас ждут дела.
– А ты изменился, – заметил Гарри.
– Урсула не выходит за пределы Вефиля, – сказал молодой человек и подмигнул.
– Красивый парень из тебя получился.
– Спасибо. Я много лет практиковался. Не волнуйся, в блокнот я тебя уже записал.
Они направились к воротам, где ожидала пара толстых серо-голубых пони и повозка. Пони были изобретательно привязаны верёвками к тяжёлым кухонным гирям.
– Отличная идея, – похвалил Гарри, когда молодой индеец, подняв гири, проворно запрыгнул на место извозчика и взял в руки вожжи.
– Вряд ли она сработала бы, не будь они такими кроткими. В жизни не видел настолько покладистых лошадей.
– Должно быть, оттого что они целый день смотрят на Атабаску, – сказал Гарри, садясь позади, и оба рассмеялись. Ему было неловко ощущать интерес определённого рода к мужчине, к которому до этого он чувствовал лишь уважение, как к женщине. – Ну, раз ты теперь не Урсула, как же мне тебя называть?
– Зови так, как звал меня мой отец. Только об индейские слова ты язык сломаешь. По-английски это имя значит «Медвежонок». Мне говорили, Урсула означает то же самое.
– Верно.
Медвежонок взмахнул вожжами, пони оторвались от травы и медленно побрели.
– Дорога отсюда до Хинтона довольно ухабистая, – сказал он, – так что поедем черепашьим шагом. Нам повезло – эти двое по-другому и не умеют.
– Ну и хорошо, – ответил Гарри, – мне торопиться некуда.
Они выехали из-за деревьев и вскоре уже тащились по грязной, в выбоинах дороге мимо реки. Гарри подумал, что, должно быть, во время разлива или в снег здесь и не проедешь.
Сначала Медвежонок был разговорчивее, чем Урсула, но вскоре опять умолк. Гарри решил быть с ним откровенным.
– Гидеон очень рад, что мы с тобой общаемся, – сказал он. Медвежонок долго и задумчиво молчал, потом ответил:
– Ещё бы. Он принимает моё молчание за тоску. Думает, если буду общаться с другими, больше не попытаюсь покончить с собой. Думает, разговоры лечат всё.
– А почему ты молчишь? Стесняешься?
– Скорее потому что ненавижу язык. Гидеон забывает, что меня заставили говорить на английском, разлучив с родителями.
– Ты говоришь на нём очень хорошо.
– Я был образцовым учеником и просто хорошим мальчиком.
– Ты сказал «мальчиком»?
– Ты слышал, что я сказал.
– Они жестоко с тобой обращались?
– В английских школах принято жестокое обращение, – напомнил ему Медвежонок. – Хотя ты, конечно, можешь таким его не считать. Но мы, индейцы, очень любим своих детей. Мы не отпускаем их далеко. Разлука с родителями и запрет не то что говорить, но даже думать на родном языке были только началом. Ты же понимаешь – будучи двуликим, я был на особом счету. С детства меня учили таинствам, тому, чего обычные мальчики никогда не узнают.
– Двуликим? Наподобие тех, о ком вчера вечером читал Гидеон?
– Совершенно верно. Я был особенным, и отец гордился мной. Но для миссионеров я был просто дурным мальчишкой. Мне было четырнадцать – почти взрослый! – а они считали меня испорченным ребёнком. Остригли мне волосы и день за днём выбивали из меня дурь.
– Ты боролся?
Медвежонок пожал плечами.
– Нет. Я всегда был тихим, послушным, прилежно учился. А Иисус казался мне таким добрым, добрее даже, чем наши самые добрые духи. Он ускользал от меня и всё же не отпускал. Для такого симпатичного мертвеца у него оказалась прямо-таки железная хватка!
– А что случилось потом?
– Шаман взялся за меня раньше и учил лучше, чем священник, и у меня возник… возник… как говорит Гидеон, парализующий внутренний конфликт.
