Дивясь, внизу он видит пред собой, Как в небольшом пространстве совместилось Для услажденья человека все, Что лучшего произвела природа, И даже больше: небо на земле! Блаженный рай был божий сад, который Был насажден с восточной стороны Эдема; а Эдем распространялся На запад от Харрана[236] вплоть до башен Прославленных Селевкии великой[237], – Созданья древних греческих царей, – Иль той страны, где много раньше жили Сыны Эдема в Телассаре. Здесь, В стране прекрасной этой, Бог устроил Прекраснейший свой сад; он повелел Произрастать на почве плодоносной Деревьям благороднейшим, приятным Для зренья, обоняния и вкуса; И между ними было древо жизни Всех выше; плод его подобен был Амброзии, – растительное злато; А рядом с ним росло познанья древо, – Смерть наша, – заплатили мы за знанье Добра ценой жестокой, – знанья зла. На юге же Эдема протекала Широкая река, – не вкруг горы, А прямо шла она сквозь холм высокий; Когда Бог строил сад свой, он поставил Ту гору над ее потоком быстрым, А он чрез жилы пористой земли Пробился, ею впитанный охотно, И вышел вновь наружу, свежий, чистый, И многими ручьями оросил Цветущий сад; потом соединившись, По скату вниз спустился он и встретил Там реку, показавшуюся снова Из темного подземного прохода; Река же, разделившись на четыре Потока главных, дальше потекла Чрез страны знаменитые и царства, О коих здесь не будем говорить. Но надо рассказать, насколько хватит Искусства, о сапфировых струях, Катившихся по жемчугам восточным И золотым пескам, блуждая всюду В тени дерев, и нектар разнося, И посещая каждое растенье, Питая несравненные цветы, Достойные роскошной сени рая. Их не искусство медленной рукой Узорами по клумбам насадило, Сама природа в щедрости своей Рассыпала по всем холмам и долам, И там, где солнце утреннее греет Открытые поля, и там, где в полдень Под кущами царит густая тень. Разнообразьем сельского ландшафта Пленял счастливый этот уголок: Здесь рощи, чьи душистые деревья Смолой дышали ароматной, там – Другие, где висели золотистых Плодов ряды, пленяя взор и вкус. И если где, то только здесь был правдой Миф о садах чудесных Гесперид. Меж рощами луга или поляны, Где мягкую траву стада щипали, Иль пальмами поросшие холмы; Местами были влажные долины Усеяны цветами всяких красок И розами, лишенными шипов, С другой же стороны там были гроты, Тенистые, прохладные пещеры, И пышно вился виноград по ним, Пурпурные развешивая кисти; С холмов же ниспадали водопады, В пыль влажную дробясь иль съединяя Свои потоки в тихие озера, Которые, как зеркало, в себе Цветущий берег, миртами поросший, Спокойно отражали. Хоры птиц Звучали вкруг, а ветерок весенний В полях и рощах веял ароматом И колебал дрожащие листы…[238]
В течение многих веков, пока нерегулярные парки и сады существовали за пределами «официальной» части поместий, они не имели идеологического значения, служа в общем утилитарным целям, к которым следует относить и их прогулочные назначения. Только с начала XVIII в., вернее, со второго десятилетия этого века пейзажные парки стали приобретать определенное место в мировоззрении людей, начали противопоставляться как «природа» созданию рук человеческих, человеческой культуре. По существу, появление этого идеологического элемента и было зарождением пейзажного парка. Всякое явление становится частью культуры только с того момента, когда получает идеологическое (и стилистическое) осмысление. Именно поэтому не Италия или перенесенные в Европу внешние впечатления от садов Китая явились родоначальниками пейзажных парков, а идеологическая интерпретация их английским писателем Джозефом Аддисоном.
