Власть низвергает иных, возбуждая жестокую зависть В людях; и почестей список, пространный и славный, их топит. Падают статуи вслед за канатом, который их тащит, Даже колеса с иной колесницы срубает секира, И неповинным коням нередко ломаются ноги; Вот затрещали огни, и уже под мехами и горном Голову плавят любимца народа: Сеян многомощный Загрохотал; из лица, что вторым во всем мире считалось, Делают кружки теперь, и тазы, и кастрюли, и блюда. Дом свой лавром укрась, побеливши быка покрупнее, На Капитолий веди как жертву: там тащат Сеяна Крючьями труп напоказ. Все довольны. «Вот губы, вот рожа! Ну и Сеян! Никогда, если сколько-нибудь мне поверишь, Я не любил его. Но от какого он пал преступленья? Кто же донес? И какие следы? И кто был свидетель?» — «Вовсе не то: большое письмо пришло из Капреи, Важное». — «Так, понимаю, все ясно. Но что же творится С этой толпой?» — «За счастьем бежит, как всегда, ненавидя Падших. И той же толпой, когда бы Судьба улыбнулась Этому туску, когда б Тиберия легкую старость Кто придавил, — ею тотчас Сеян был бы Августом назван. Этот народ уж давно, с той поры, как свои голоса мы Не продаем, все заботы забыл, и Рим, что когда-то Все раздавал: легионы, и власть, и ликторов связки, Сдержан теперь и о двух лишь вещах беспокойно мечтает: Хлеба и зрелищ!» — «Грозит, наверное, многим уж гибель!» — «Да, без сомненья: ведь печь велика. Где жертвенник Марса, Встретился мне мой Бруттидий, совсем побледневший, бедняга. Как я боюсь, что Аякс побежденный примерно накажет Нас за плохую защиту! Бежим поскорее, покуда Труп на прибрежье лежит и недруга Цезаря — пяткой! Пусть только смотрят рабы, чтобы кто отказаться не вздумал. Не потащил, ухватив за шею, на суд господина». Вот как болтали тогда о Сеяне и тайно шептались. Хочешь ли ты, как Сеян, быть приветствуем, так же быть в силе, Этих на кресла сажать курульные ради почета. Тем войсковую команду давать, императорским зваться Опекуном, пока сам пребывает на тесной Капрее, С кучкой халдеев? Ты хочешь, конечно, конвоя и копий, Всадников лучших и войск в столице, — не правда ли, хочешь? Хочется власти и тем, кто совсем убивать не хотел бы. Что — настолько блестяще и счастливо в жизни, что мера Радостных этих вещей равнялась бы мере несчастий? Что предпочтешь ты — одеться в претекоту хотя бы Сеяна Или начальством в Фиденах и Габиях быть деревенским, Жалким эдилом служить в захолустье улубрском и кружки Неполномерные бить, учиняя над ними расправу? Стало быть, ты признаешь, — неизвестным осталось Сеяну То, чего надо желать; добиваясь почета не в меру, К власти чрезмерной стремясь, готовил себе он ступени Многие башни высокой, откуда падение глубже В пропасть бездонную, как от толчка развалилась постройка. Что погубило Помпея и Красса и что — триумвира, Им укрощенных квиритов однажды приведшего к плети? Высшее место, конечно, добытое хитрым искусством, Слишком большие желанья: им вняли коварные боги{172}.
Ювенал глубже всех понял суть происшедшего. Не преступления погубили Сеяна, но слишком большие желания. Желания власти. А отвращение здесь вызывает не казненный преступник — преступник с точки зрения императора, а скудоумная злобная толпа, готовая глумиться над всяким павшим, особенно если до этого перед ним трепетала. Перехитри Сеян Тиберия — толпа терзала бы другой труп, другого бы славословила, но было бы все это точно так же омерзительно.
