День любви и улыбок, Мой лучший день…
Он попытался прогнать танго, но белая метель, внезапно став беззвучной, ударила в лицо, сбила с ног, понесла над пустой, подернутой ледяной коркой, землей, не давая вздохнуть, горизонт надвинулся, оскалившись острыми горными зубцами. За ними чернела бездна, пропасть, в которой нет и не будет воскресенья. Вечность, его ожидающая, холодна и пуста.
Он успел поймать ногами скользкий лед, покачнулся, стал ровно. Белый вихрь заплясал у самых глаз, изменяя пространство и меняясь сам. Снег слепился единой маской, растекся сверкающим белым огнем…
– Рихтер!
Шепот был негромок, на грани слышимости, но он проснулся сразу, прорвавшись сквозь холодный колючий снег. Завтра еще не наступило, но следующий шаг придется делать прямо сейчас.
– Слышу!
– Спускайтесь, надо поговорить.
Голос Карела Домучика он узнал даже сквозь сон.
* * *
В маленькой комнатке неярко горела электрическая лампочка, скромный желтый светлячок. Стол, два стула, железная койка под серым казенным одеялом.
Домучик кивнул на стул, бросил на столешницу пачку сигарет и зажигалку.
– Quid pro quo, Рихтер. Встречу я вам организовал. Пришлось потрудиться, один побег чего стоил! Только не пробуйте читать мне мораль. Ваш Рузвельт сейчас готовит войну, в которой погибнут десятки миллионов. В здешней каше пострадало значительно меньше, и я им, признаться, ничуть не сочувствую.
Взгляд за стекляшками очков был холоден и немного брезглив.
– Тем более, речь пойдет не о них, а о вас, Рихтер. Берлинские гости, назовем их так, вам поверили. Для них вы – курьер, пусть и чрезвычайный.
Наклонился, взглянул прямо в глаза.
– А вот я не поверил. Тот, с кем вы говорили, чужих агентов ловил, а я их еще и готовил, так что отличить рядового сотрудника от, скажем так, резидента способен. Вы, Рихтер, приехали в Германию для чего-то очень важного.
Присел за стол, закурил, подождал, пока закурит гость.
