Поэта взор,Пылающий безумием чудесным,То на землю, блистая, упадает,То от земли стремится к небесам.Потом, пока его воображеньеБезвестные предметы облекаетВ одежду форм, поэт своим перомТоржественно их все осуществляет,И своему воздушному ничтоЖилище он и место назначает[89].
Уильям Шекспир. Сон в летнюю ночь. Акт V, сцена 1Кдесяти годам я решил – почти не ведая о сложности проблемы, – что Вселенная плотно заселена. В ней слишком много места, чтобы была заселена только одна планета. И судя по разнообразию жизни на Земле (деревья сильно отличались от большинства моих друзей), я решил, что живые организмы на других планетах должны выглядеть очень необычно. Я пытался представить их внешний вид, но, несмотря на все мои усилия, я всегда представлял своего рода земную химеру – смесь существующих растений и животных.
Примерно в то время один друг познакомил меня с романами Эдгара Берроуза о Марсе. Раньше я сильно не задумывался о Марсе, но в приключениях Джона Картера он предстал передо мной удивительным, обитаемым инопланетным миром во плоти: древнее морское дно, большие насосные стации на каналах и разнообразные существа, некоторые весьма экзотические. Были, например, крупные животные с восемью ногами, тоаты.
Эти романы было интересно читать. Поначалу. Затем постепенно начали возникать сомнения. Неожиданный поворот сюжета в первом романе о Джоне Картере, который я читал, был связан с тем, что он забыл, что на Марсе год длиннее, чем на Земле. Но мне казалось, что, если ты летишь на другую планету, первым делом ты проверяешь длину дня и года. (Кстати, я не помню, чтобы Картер упоминал такой примечательный факт, что марсианский день почти такой же длительности, что и земной. Складывалось впечатление, что он как будто ожидал увидеть знакомые черты своей родной планеты где-то еще.) Затем я натолкнулся на случайные детали, которые сначала поразили меня, но по здравом размышлении разочаровали. Например, Берроуз мимоходом замечает, что на Марсе на два основных цвета больше, чем на Земле. Я долго представлял с крепко закрытыми глазами новый основной цвет. Но это всегда оказывался или грязно-коричневый, или сливовый. Каким образом на Марсе может быть еще один основной цвет, тем более два? Что такое основной цвет? Он связан с физикой или с физиологией? Я решил, что Берроуз, возможно, не знал, о чем говорил, но он определенно заставлял читателей задуматься. И в тех многочисленных главах, в которых не о чем было задумываться, были достаточно злобные враги и воодушевляющие бои на шпагах – более чем достаточно, чтобы удержать интерес десятилетнего мальчика, вынужденного проводить лето в Бруклине.
Год спустя, по чистой случайности, я наткнулся в соседнем кондитерском магазине на журнал Astounding Science Fiction. Взглянув на обложку и пролистав его, я понял, что именно это я и искал. Я еле наскреб необходимую сумму, открыл его на случайной странице, сел на скамейку неподалеку от магазина и прочел свой первый современный научно-фантастический рассказ «Пит все исправит» (Pete Can Fix It) Раймонда Джоунса – добрую историю о путешествии во времени и последствиях ядерной войны. Я знал об атомной бомбе – помню, как восторженный друг объяснял мне, что она сделана из атомов, – но впервые я увидел социальные последствия разработки ядерного оружия. Это заставило задуматься. А маленькое устройство, которое Пит, автомеханик, прикреплял к автомобилям, чтобы прохожие могли совершать короткие предостерегающие поездки в пустынное будущее, – каким оно было? Как было сделано? Как можно попасть в будущее и затем вернуться обратно? Если Раймонд Джоунс знал это, то не рассказал.
Я понял, что меня зацепило. Каждый месяц я с жадностью ждал выпуска журнала. Я прочитал Жюля Верна и Герберта Уэллса, прочитал от корки до корки первые две научно-фантастические антологии, которые смог найти, сделал оценочные карточки, похожие на те, что я любил делать для бейсбола, по качеству историй, которые прочел. Многие из историй я оценивал высоко по вопросам, которые они ставили, но низко по ответам на них.
Во мне все еще живо что-то от того десятилетнего мальчика. Но в общем и целом я старше. Мои критические способности и, возможно, даже литературные вкусы улучшились. Когда я перечитывал роман Рона Хаббарда «Конец еще не настал» (The End Is Not Yet), который я впервые читал в четырнадцать лет, меня настолько поразило, насколько он хуже, чем я помнил, что я серьезно рассматривал возможность того, что у этого автора два романа с одним и тем же названием, но разного качества. Я больше не могу принимать все на веру, как раньше. В «Нейтронной звезде» (Neutron Star) Ларри Нивена[90] сюжет вращается вокруг удивительной силы приливов и отливов, возникающих под действием сильного гравитационного поля. Но нас просят поверить, что через сотни или тысячи лет во время обычного межзвездного космического полета о таких силах забыли. Нас просят поверить, что первое зондирование нейтронной звезды проведено пилотируемым, а не автоматическим космическим аппаратом. От нас просят слишком многого. В романе идей идеи должны работать.
Те же чувства терзали меня много лет назад, когда я читал у Верна описание путешествия на Луну и невесомости, которая была возможна только в том месте в космосе, где не действовало притяжение Земли и Луны, и у Уэллса об изобретении антигравитационного минерала каворита: почему каворит все еще находится на Земле? Не должен ли он был давным-давно улететь в космос? В мастерски снятом научно-фантастическом фильме «Молчаливый бег» (Silent Running) Дугласа Трамбулла деревья, находящиеся на борту космического корабля в огромных закрытых экосистемах, постепенно гибнут. Неделями ведутся тщательные исследования и мучительные поиски решения в текстах по ботанике, и наконец оно найдено: растениям, оказывается, нужен солнечный свет. Герои Трамбулла способны строить межпланетные города, но забыли закон обратных квадратов. Я был готов не обращать внимания на изображение колец Сатурна в виде газов пастельных тонов, но не на это.
