Заш стал моим палачом.
Мое тело дрожало, но я не видела ничего вокруг. И почти ничего не слышала, кроме крика Юровского. Требования остановиться. А потом топота ног – когда солдаты помчались вверх по лестнице, жадно вдыхая ночной воздух. Они думали, что смогут сбежать от содеянного. Покинуть нас, наши задыхающиеся, умирающие тела. Лежащие вместе.
В наступившей тишине я услышала стоны сестер. Крик доктора Боткина. Хотелось плакать. Хотелось чувствовать, что меня держат за руку. Я не хотела умирать в одиночестве. Но не могла пошевелиться. Жар распространился по моей груди, заставляя тело онеметь, затрудняя дыхание…
Послышались шаги, а затем солдатам скомандовали вернуться и закончить работу.
Наконец я позволила себе ускользнуть.
23
Сознание вернулось с резкой болью в позвоночнике. Мое тело покачивалось взад и вперед. Грубые руки держат меня под мышками, другие хватают за лодыжки. Затем – невесомость. Я тяжело приземляюсь на деревянную поверхность, содрогающуюся от работы двигателя.
Где я?
Что это?
Помогите.
Мои глаза приоткрылись, и я сделала глубокий вдох. Он затерялся в звуках вокруг. Я видела только темноту. Протянув руку, я коснулась брезентовой стены. Грузовик. Кузов крытого грузовика. Повсюду слышались голоса. Ощущались запахи – смерти и предательства.
Что-то тяжелое приземлилось рядом со мной, заставив грузовик содрогнуться.
Я повернула голову. Лунный свет просачивался непонятно откуда.
Тяжелая штуковина рядом со мной оказалась телом.
Алексей. Все еще в мундире, наполовину завернутый в одну из наших простыней с монограммами. Бледная кожа. Брызги крови на шее. Мертвые глаза.
И я вспомнила.
Казнь. Они убили нас. Они убили нас всех.
Вот только я еще жива. Моя кровь Романовых бурлит.
Одна. Одна. Одна.
Романова. Романова. Романова.
Нет. Пожалуйста! Я не хотела знать, что произошло. Я не хотела быть живой. Я не хотела, чтобы Юровский нашел меня и причинил боль.
Горячая слеза скатилась по виску и попала в ухо.
Затем я услышала сладостный, но ужасный звук. Тихий стон больного мальчика рядом со мной, любимого брата. Мой Алексей. Я повернулась к нему и увидела, как вздымается его грудь. Я не одна. Он не один.
Напрягая тело и силу воли, я коснулась его ладонью. Липкого, холодного и тяжелого. Я сжала его пальцы своими.
– Алексей, – попыталась я прошептать. Хотелось, чтобы он знал: я здесь. Чтобы услышал мой голос. Но из моего горла вырвался только хрип. Я перевела дыхание. Горло жгло, звуки шипели и сопротивлялись. – Алексей.
Но с моих губ сорвалось вовсе не его имя. Вместо этого горячий уголек заклинания выскользнул наружу, и я неохотно сказала: «Айнин».
Мгновенно боль испарилась. Я стала невесомой, больше не чувствовала вибрации грузовика подо мной или руки Алексея в моей ладони. Не ощущалось ни жары, ни холода. Ничего. Казалось, я полностью исцелилась от ран.
Возрожденная. Обновленная.
Мой разум очнулся от тяжелой дремоты и боли, вспыхнул к жизни. Если я исцелилась, мне нужно добраться до семьи – чтобы спасти их. Я выжила – но солдаты могут попытаться убить остальных моих родных, пока я здесь лежу.
Я отмахнулась от невыносимой тяжести случившегося, от страха перед казнью, отчаянной действительности. Вместо этого я распахнула глаза и осмотрела перевернутый мир в поисках солдат. Никого. Я вывалилась из грузовика и откатилась в тень. Не хотелось оставлять там Алексея, но времени на раздумья не было.
